Но даже если бы да – что он собирался предпринять, чтобы остановить того мужика, из которого два Люка можно было сделать? Даже если бы ему не приходилось опираться на эту огромную палку, чтобы просто стоять, даже если бы его другая рука не была примотана к груди, что он мог сделать тем крошечным ножом, который нашел в домике?
«Но все равно, – подумал он, – что еще мне делать?»
Нужно хотя бы попытаться, решил Люк. Он не мог просто позволить, чтобы Дилан разделал тот мясник.
И он побрел глубже во мрак, глубже в лес. Глаза его привыкли к темноте, и вот он уже был в состоянии разглядеть стволы и просветы между ними, где можно было пройти. На ходу он внимательно присматривался в поисках следов Дилан или того мужика, может, лоскут от штанов или куртки Дилан, отпечатки крупных ног, перекрывающие следы маленьких. Но нет, ни следа, ни шума погони, ни движения, которое он мог бы заметить хотя бы краем глаза. Оставшееся позади пламя продолжало переваривать свою добычу, и почему-то это жуткое пощелкивание все еще доносилось до него.
Он брел по лесу, шатаясь все сильнее, покачиваясь на корявых ветвях и липкой, гнилой мякоти ядовитых фруктов. Ножи в его ноге уже протыкали плоть до самых костей, и на каждом шагу он ожидал, что его распухшая лодыжка сейчас сломается. И тогда мешок крови, гноя и боли – вот и все, что останется у него вместо ноги.
– Дилан, – завопил он. – Да куда ты делась?
Впереди что-то мерцало в темноте. Маленькое пятнышко света отражалось от чего-то блестящего. Он предположил, что оно поймало самый дальний отблеск костра; ни луны, ни звезд на небе не было. Может быть, это мерцал фонарик Дилан?
Он двинулся на огонек. Когда он почти добрался до этого загадочного объекта, мерцавшего в темноте, как приманка, он ударился здоровой ногой прямо об изгиб корня. Люка повело вперед, он рухнул лицом в грязь. Кончик маленького тупого ножа на поясе воткнулся в тело Люка. Он лежал на земле, тело его теперь было в основном покрыто грязью, а не тканью – стиснув зубы, корчась от боли и прилива адреналина.
Он стер грязь с глаз. Они уже опять привыкли к темноте, зрачки расширились, превратившись в большие кружки.
Маленькая лапа, покрытая серо-черным мехом – вот что лежало перед ним.
Слэйд.
У него перехватило дыхание.
Его рука коснулась шерсти – жесткой и ледяной. На животе собаки его рука задержалась, он ждал, пока грудная клетка начнет подниматься и это успокоит его – и сам на миг позабыл дышать. Но тело было неподвижно. И уже обмякло.
Слезы навернулись ему на глаза. В этот момент лесная тьма на самом деле поглотила Дилан и мужика, гнавшегося за ней, ни намека на них не осталось в его памяти. Теперь он думал только о своей собаке, о своем драгоценном Слэйде, которого он щенком забрал три года назад из приюта. Этот пес проделал вместе с ним весь путь из комнаты в кампусе в дом его родителей, а затем в квартиру, которую они снимали вместе с Дилан. Слэйд не пропустил ни одной вылазки на скалы. Обычно в них он дремал на солнце, грязь забивала его подшерсток, пачкая вечно мокрый нос.
Но Люк бросил его, заставил блуждать среди пастей этого леса, этого поганого леса, который создавал призраков, ухмыляющихся окровавленными губами, который бесконечно водил тебя по кругу, пока ты не падал горой расплавленных, как ириски, мышц, слишком уставший, чтобы снова убегать. Что лес сотворил со Слэйдом? Какие ужасы он пережил в свои последние минуты?
Люк завопил, вопль прорезал тишину, взмыл в мутное небо. Уткнулся носом в шею животного. Всхлипывал, раскачиваясь взад и вперед. Если бы он отодвинулся, если бы внимательно рассмотрел морду, расцветку шерсти, если бы его мозг не был так сильно сотрясен ударом о скалу, он бы заметил, возможно, что нос пса чуть длиннее, чем у Слэйда. Шерсть – короче, уши не так задорно стоят. Кончики волосков выглядят на удивление размытыми. И, сложив все вместе, пришел бы, возможно, к заключению, что это очередная злая шутка долины, какая-то копия его пса, которую ему подсунули. Но в тот момент он был полон горя, боль завывала в его теле, и поэтому он держал своего не-пса на руках, прижимаясь лицом к не-ушам, его пальцы по привычке протерли заспанные глаза пса, как он делал бесчисленное количество раз до этого.
Пальцы уткнулись во что-то чуть ниже ошейника на шее существа. Что-то тупое, твердое и холодное.
Что-то, предназначенное для обхватывания пальцами.
Рукоять. Он закричал, как козел, которого режут, и прижал тельце к себе.
«Кто-то убил Слэйда, – подумал он. – Заколол ножом».
Пса убил не тупой медведь, не койот, нуждавшийся в ужине, не олениха, защищая своих отпрысков, – но кто-то, имевший четкий мотив и намерения. Кто-то, кто знал, что делает, и все равно сделал это.
Он стиснул рукоять в кулаке. Ощущение показалось ему знакомым. И тут его пальцы обнаружили улики.
По бокам на рукояти имелась гравировка. Он видел, как эти буквы появились на ней, вышли из-под его собственной дрели «Dremel».
Дилан Прескотт
