— В мире магнинов все — результат эксперимента, — отвечал ей Ильин. — Только эксперимент этот провели темные, остальное приложилось. Что же касается Безухенов, то, уверяю тебя, они тут совершенно ни при чем. У них, конечно, полно недостатков, но вампиры они вполне благовоспитанные и даже горло жертве не перегрызут, не извинившись предварительно. Скорее уж тетенька эта ужаснулась самой себе и пришла, чтобы подвергнуться трансформации, в которых Кащей является таким мастером. Не исключено, что из этой тугосери даже попытаются сделать человека, хотя зачем это Кащею — ума не приложу.
Обогнув ужасную женщину, продолжавшую безостановочно браниться, они вошли в дом. Там в сенях за письменным столом сидел мальчик в хорошем костюме, но почему-то в опорках, и наговаривал что-то на диктофон. Мальчонка был еще маленький, но лицо имел не по возрасту взрослое и даже какое-то гипнотическое, словно тело ему растили в одном месте а голову — в другом.
— А вот это уже не твое дело, где его растили, — шепнул девушке Ильин, — меньше знаешь, крепче спишь. Ты лучше посмотри, как у нас тут все замечательно складывается, буквально как в сказке. По дороге к цели возникают три препятствия. Мы преодолеваем их, но не благодаря силе и обману, а благодаря вежливости и благовоспитанности. Прошли через два, пройдем и через третье. Гляди, как я его сейчас вежливостью шарахну...
Но шарахнуть не вышло. Мальчуган в опорках покосился на них, пожевал губами и сказал в диктофон очень громко и выразительно:
— Раз-раз... раз, два, три! Десять, десять… Двадцать четыре. Запись пошла. Кхе-кхе... Так что, дорогой дедушка Сергей Владиленович! И пишу тебе личное аудиописьмо — можешь прослушать его на всех радиостанциях, а также на Радио «Свобода».
Полковник и Женевьев замерли от неожиданности.
— Я тут жизнь планировал при реальном сроке, а замест того меня все на руках носят и в президенты России предсказывают, — жаловался мальчик диктофону. — Любой другой от такой перспективы заранее коньки бы отбросил, а я ищу плюсы в самой безнадежной ситуации.
Видимо, диктовать под чужими взглядами ему было все-таки неудобно, так что он, наконец, прервался и с большим неудовольствием посмотрел на вошедших: что надо?
— Продолжайте, прошу вас, — улыбнулся полковник.
И мальчик продолжил. При этом с каждым словом голос у него становился все более горестным, а под конец просто задрожал.
— Ты, дедушка, небось слышал сам, как бросили меня в КПЗ и пытали — в зеркало не давали смотреться; чуть я не умер от такого морального ущерба. Злые люди говорят, что я нарцисс, а сами даже этого не имеют и сидят всем назло в собственной заднице. А в администрации надо мной насмехаются и велят красть у либералов огурцы. Нас, либертарианцев, на зарплате держат, а как распилы или откаты, то между собой делят, а мы на зарплате худеем. А у меня, между прочим, потребности есть. Еще на меня клевещут, что я проект Кремля и Михаила Борисовича Ходорковского, а на самом деле я самозанятый на четыре процента в год. А к тебе, дедушка, не пускают: и без того, говорят, очередь из жополизов. А я не для жопы лизания, а из чистого сердца — чтобы ты знал, что народ плохо живет, а надо ему — любовь и ответственность. То есть я так считаю: полюбил — отвечай, а не так, чтобы усвистать за границу и алиментов не платить. И все девушки со мной согласные.
На щеку мальчика выползла непрошеная слезинка, но он все-таки совладал с собой и снова заговорил...
— Милый дедушка Сергей Владиленович, сделай божецкую милость, возьми ты меня отсюда к себе, нету никакой моей возможности терпеть этих демократов... И хоша они такие же демократы, как я — либертарианец, все равно обидно. Если возьмешь, я готов с тобой пиаром заниматься вплоть даже до политики, а если что не так — отдай меня Милонову, пусть делает со мной все, что хочет...
— В мире, где никто не хочет работать, самопрезентация — первое и единственное дело индивидуума, — задумчиво заметил полковник. — Типично магнинское письмо, каждый первый написал бы точно такое.
Не дожидаясь, пока мальчик закончит свои излияния, они быстро прошли мимо и вошли в первую из комнат, которая, очевидно, служила для визитов. Комната была большой, но обставленной довольно скудно — очень маленький и узкий книжный шкаф, трюмо, письменный стол и кресло у окна. Более-менее солидно выглядел только черный кожаный диван в самом центре комнаты. В красном углу висели три больших иконы — Егора Гайдара, лысого писателя из военных патриотов и еще почему-то лик святого Спиридона Тримифунтского.
— Странный набор, — заметила Женевьев, — очень странный.
— Плевать на набор, — отмахнулся полковник, — нам важно, чтобы Кащей объяснил, что станет с Сашкой после укуса вампира. Если об этом кто-то и может знать, то только он — историк и великий магистр трансформаций.
