— Головой надо думать, Петрович, — отвечал вампир. — Сейчас здесь, в убежище, нас всего трое — я, ты и Юхашка. Если бы я захотел зайти к себе самому в гости, я бы стучаться не стал: у меня с самим собой отношения простые, без церемоний. Юхашка, когда стучится, всегда говорит пискливо: «Хозяин, можно?». Вот так, путем логических умозаключений я и прихожу к тому, что в дверь стучишь ты.
— Вон оно чего логика-то делает! — поразился тесть.
— Плюнь, Петрович, — отвечал Эрик. — На самом деле логика тут не при чем — я просто вижу через дверь. Так что у тебя за дело?
Дело у Петровича было неприятное, совсем печальное было дело. Тесть пришел к его прижмуренности жаловаться. Изволите видеть, Юхашка, сучий потрох, все время его атакует. То за ногу укусит, то за руку. А это, извините, больно! Можно инвалидом остаться в расцвете лет — то есть в том возрасте, когда ты вышел на пенсию и государство уже ничего с тобой сделать не может, кроме как отправить на тот свет при помощи бесплатной медицины.
— Не останешься, — успокоил его вампир. — Это он шутит так. Если бы он правда тебя укусил, он бы тебе с ходу руку оттяпал. Или ногу.
— Так что же, прикажете радоваться, что я еще живой?
— Именно так, Петрович. Приказываю тебе радоваться, что ты живой.
Тесть обиженно отвернулся: хозяин — барин… Хотел уйти, но вспомнил еще что-то. Он спросить хотел у его мертвейшества... С какой это радости он, Петрович, тут сидит, как пенек? Может, отпустите старичка на все четыре стороны? Но Эрик только головой покачал: Петрович ему еще нужен.
— Для чего?
Выяснилось, что Петрович у них будет кроликом. Подопытным. Это что такое значит, удивился Петрович. Это значит, что прежде, чем входить в прямой контакт с Блюстителем, ему подсунут Петровича. Дело в том, что подлинной силы Блюстителя сейчас никто не знает. Так вот, Первородный хочет посмотреть сначала, что именно капитан сделает со своим тестем. По этому можно будет понять, какова его сила и до какой степени он себя контролирует.
— Так он ведь убить меня может, — насупился Петрович.
— Может, — подтвердил Эрик. — А может и не убить. Но на плохие шансы мы не ловим. Так что давай, Петрович, собирайся...
Не прошло и часа, как машина Первородного подъехала к Убежищу темных.
— Ну, Петрович, к подвигу готов? — сухо спросил Эрик. — Волколаков не бойся, я их разогнал. Одним словом, ноги в руки и двигай к убежищу.
Тесть удивился: как же это он один пойдет, без никакой компании? Ведь его мертвейшеству надо увидеть, что Сашка с ним сделает. Эрик, однако, отвечал, что он и так все увидит — глазами самого Петровича. Он будет у него как бы в голове. Ну, и на всякий случай на грудь ему скрытую камеру повесят.
Несмотря на исчерпывающий инструктаж, идти в Убежище темных Петровичу очень не хотелось. Встреча с переродившимся капитаном не сулила ему ничего хорошего. И, конечно, он бы отказался наотрез, если бы не боялся, что Эрик учудит с ним что-нибудь еще более страшное. Тот, во всяком случае, именно это ему и обещал.
Горько вздохнув два или три раза — прощайте, дескать, милые сердцу друзья-кровососы, — Петрович вылез из машины и почесал в сторону леса. Юхашка грустно смотрел ему вслед.
— Что, — спросил вампир, — жалко тебе Петровича?
— Очень жалко, — кивнул Юхашка. — Я его съесть хотел, а теперь его Блюститель съест. Так жалко — сил нет...
Тесть тем временем осторожно просочился через лес по известной уже ему тропинке, подходящей не только для проезда одной машины, но, как выяснилось, и для прохода одного старичка. Волколаков не было, Эрик не соврал. Впрочем, может, они и были, но предпочли не показывать свои гнусные хари перед очами персонального пенсионера. Вынырнув из леса на поляну, Петрович встал перед знакомыми тяжелыми воротами, поскребся в них. Никто ему не ответил. Тогда он оглянулся — не видит ли кто? — и храбро толкнул створку. Вошел внутрь, встал в огромном холле, откашлялся. В пустом холле зашебуршалось было, но быстро улеглось эхо.
— Эй, люди добрые… — негромко сказал тесть. — Есть кто живой? Или хотя бы мертвый — тоже сгодится…
Но, судя по всему, ни живые, ни мертвые, ни какие бы то ни было еще не скрывались сейчас в темных пространствах убежища — одно только эхо слабо отзывалось на слова тестя.
Нет никого, сказал сам себе Петрович, может, вернуться? Так и так, мол, никого не нашел, все в порядке... Нет, не получится. Его прижмуренность-то у меня прямо в черепушке сидит, все видит, все слышит. И это не говоря про скрытую камеру. Вернусь несолоно хлебавши — считай, аминь мне настал. Значит, придется идти.
