— Обидно, — сказал, — дорогой полковник, слышать от вас такие слова. Между прочим, если бы я хотел, вы бы уже лежали тут холодный и недвижный.
Полковник усмехнулся. Руки у Валеры коротки — уложить его тут холодным и недвижным.
— Руки, может, и коротки, а вот оружие позволяет.
— Очень смешно… — сказал Ильин. — Ну, говорите уже, что вам надо, черти полосатые.
Валера укоризненно заметил, что полковник нынче какой-то раздраженный. Ему надо расслабиться. Если он хочет, Катя может сделать ему тайский массаж.
— Да идите вы со своим массажом! — не выдержал Ильин.
Катя обиделась: что такое, Григорий Алексеевич? Или я вам не нравлюсь как женщина и человек? Полковник только поморщился. Знаете, что вас, темных, погубит? Все эти ваши хиханьки и хаханьки. Вам бы лишь юродствовать, а там хоть трава не расти.
Нет, Григорий Алексеевич, вы не правы, покачал головой Валера. Вот прямо сейчас мы настроены очень серьезно. И очень серьезно предлагаем вам перемирие. И даже больше того — сотрудничество предлагаем. Вот как, сотрудничество, прищурился Ильин. С какой же стати мне с вами сотрудничать? Предположим, с Катей я договорился, но мне ее просто по-человечески стало жалко. Напуганная девчонка, одна в целом свете...
— Ну да, конечно, — усмехнулся Валера. — А я-то думал, вы ради нашего оружия стараетесь.
— Он бы все артефакты забрал и грохнул бы меня за милую душу, к бабке не ходи, — наябедничала Катя. — Или, может, скажете, что вы людей не убиваете?
— Скажу, — хмуро отвечал Ильин.
— Не рассказывайте сказки, полковник, — Валера, прищурясь, глядел на Ильина. — Не хуже нашего вы убиваете людей. Просто обставляете это все разными ритуалами и объяснениями. И концы лучше прячете.
— Вот как? Да я с тобой после этого вообще говорить не стану! — обозлился полковник.
— Станете, Григорий Алексеевич. Еще как станете.
— Это почему?
— Потому что выхода у вас нет.
С минуту полковник молчал и крайне мрачно смотрел на Валеру, тот отвечал ему взглядом светлым и безмятежным. Ладно, проворчал Ильин, договор кровью будем подписывать?
— Зачем же кровью? Как говорила одна из наших, чернила надежнее...
Кадиллак цвета слоновой кости решительно прокладывал себе дорогу через московские пробки, подрезая, оттесняя и прижимая другие авто, не такие серьезные и не такие весомые. Если бы какой-нибудь суровый гаишник заглянул сейчас в окно — кто это такой наглый рассекает по проспектам, как у себя дома в огороде, то увидел бы, что за рулем сидит не кто иной, как глава корпорации «Местные», он же народный депутат всея Руси, широко известный в узких кругах Сварог Иванович, о котором ходили грязные слухи, что живет он черт знает сколько лет благодаря особенным стволовым выжимкам из шерсти северного оленя и совершенно не собирается умирать — ни в ближайшей перспективе, ни в самой отдаленной. Но, конечно, ни один гаишник внутрь заглядывать бы не стал, потому что все и так было ясно — по крутым государственным номерам.
Рядом со Сварогом на пассажирском сиденье сидел сам господин Старший игва. Вид у него был не просто страшный, как обычно, но еще и хмурый: похоже, посланцу иных миров уже наскучило это медлительное, бессмысленное и беспощадное перемещение в пространстве
— Далеко еще? — наконец не выдержал игва.
— Тут рядом, — отвечал Сварог. — Уже бы десять минут назад на месте были, но центр, пробки. Плата за удобства.
Игва холодно сообщил, что пробки случались и в девятнадцатом веке. Просто стояли в них не машины, а телеги и экипажи… Сварог на это справедливое замечание ничего не ответил, спросил лишь, как его представить начальству.
— А как вы меня до этого рекомендовали? — поинтересовался тот.
— О, по самому высшему счету. Сказал, что вы реальный пацан, свой в доску и при этом в авторитете еще с девяностых — в общем, все, как положено у нас в высших эшелонах, лохов не держим… Но это же общая аттестация, а нужен конкретный статус, имя-фамилия, род занятий, наконец.
— Понимаю… — сказал игва. — Поступим так. Скажите ему, что я крупный западный финансист.
Сварог замялся. Это не очень удобно. Если господин игва западный, как они разговаривать станут? Депутаты наши, пардон, языками никакими не владеют, кроме языка подхалимажа перед вышестоящим начальством. Ну, и еще одним — которым обычно на заборах разные короткие слова пишут.
— Это ничего, — успокоил игва. — Я буду свой западный. Из поволжских немцев, уехавших в девяностые в Германию. Звать меня… ну, скажем, Шнейдер…
Сварог встрепенулся. Шнейдер? Это, я извиняюсь, еврей, что ли?
— Почему еврей? — игва был недоволен. — Чего вам всюду евреи чудятся? Я же сказал, немец, Шнейдер Рудольф Васильевич.
— Ах, немец — это совсем другое дело, — успокоился Сварог. — Это даже лучше, что немец. Тем более, Васильевич…
— Очень хорошо. И сами тоже можете ко мне так обращаться.
— Не премину... Кстати, приехали.
