Саша осторожно открыл глаза, боясь, что его ослепит ледяное сияние преисподних вершин. Но вершин не было, не было вообще ничего. Вокруг стояла кромешная тьма. Теперь, когда глаза его были открыты, холод почему-то уже не казался таким нестерпимым. Откуда-то потянуло ветерком, застоявшийся воздух двинулся, Сашины ноздри наполнил сырой, как в свежевырытом окопе, земляной дух.
Саша хотел пошевелить затекшими руками, но не смог, что-то их сковывало. От вставленного в рот кляпа занемели челюсти. Саша замычал, перекатился на бок. Где-то недалеко послышались шаги — размеренные и такие тяжелые, будто шел не человек, а скала. Зажегся фонарик, Сашу ослепило ярким светом. Он зажмурился, полежал так некоторое время, потом стал понемногу приподнимать веки. Когда через несколько секунд глаза привыкли к свету, он увидел, что перед ним стоит Жихарь.
— Ну что, Блюститель? Неудобно, поди, так лежать?
Саша промолчал, да и что он мог сказать с кляпом во рту. Жихарь кивнул: сам вижу, неудобно. И мне бы неудобно было. И любому бы неудобно. Так что давай мы с тобой вот о чем договоримся. Я кляп-то из тебя выну и наручники сниму. А ты за это обещай, что шум поднимать не станешь и ерепениться тоже. Мне-то, конечно, все равно, мое дело маленькое. Но место здесь темное, смутное, невесть что на шум может явиться… Такое может, что ни сказке сказать, ни в зубы дать. Ну как, ведем себя тихо или ноги протягиваем? Саша мыкнул и кивнул головой — тихо ведем, ноги не протягиваем. Вот и славно. Вот и хорошо. А он, Жихарь, обещает капитану тоже ничего плохого не делать. До поры до времени во всяком случае...
Жихарь выкрутил тряпочный кляп у капитана изо рта.
— Ух... Эуэу... Ы, — замычал Саша, разминая челюсть.
Онемело? Это ничего, сейчас отойдет. Давай-ка еще и руки тебе ослобоним. Видишь, пригодились ваши наручники для доброго дела. Саша поморщился: что он называет добрым делом? Жихарь улыбнулся умильной улыбкой: а все, что мы делаем, все то и есть доброе дело.
— Ребенка убить — тоже доброе дело? — неприязненно спросил капитан.
— Да не ребенок это был, говорил же уже. Не ребенок, ангиак.
Жихарь даже осерчал немного, но серчай не серчай, а объяснять все равно пришлось. И вот что он рассказал Саше. У пришлых, значит, с севера которые, существовал в старые времена такой обычай. Когда в голодный год рождался ребеночек, а кормить его было нечем, его оставляли помирать от голода на снегу одного, ну, или топили в полынье. Сами же уходили на другое стойбище. А дух, значит, младенца этого шел за племенем по пятам и по ночам сосал жизнь из матери, отца, да и всех, кто под руку попадется. Иной раз можно было от него отвязаться, а иной раз — ни в какую. А изредка и такое бывало, что дух оказывался очень прилипчивым и вполне мог вселиться в другого ребенка. И вот это уж был настоящий ангиак. И мог он в этом детском теле, которое не росло, таскаться годами, и с каждым годом все лютее становился, и все свирепее. Тут уж, как говорится, спасайся кто может… Было это, конечно, в старые годы, еще при государе-императоре Николае Кровавом, который ворон влет бил, и его дальних и близких родственниках. Потом им на смену пришла советская власть и шалости эти, чтобы детей топить, строго воспретила. А потом заявилась новая власть, нынешняя — и ей уж не до народных традиций стало, своими заботами занялась. Ну, а людишки и вспомнили старинные обычаи, отцовскую, так сказать, мораль и нравственность. Вот откуда и появился наш Юхашка-ангиак.
— И вы, выходит, его убили?
Жихарь покачал головой. Убить ангиака не так-то просто. Но обезвредить на некоторый срок вполне можно.
Тут он замолчал. Молчали они довольно долго, пока снова не заговорил Жихарь. Ты, небось, узнать хочешь, где мы сейчас? Саша на самом деле хотел узнать, не где они, а как отсюда сбежать, но все равно вяло кивнул.
— Мы там, где никто нас искать не будет, — доверительно сообщил Жихарь. — Ни ваши, ни темные. За тобой, видишь, большая охота пошла. Думаешь, ангиак за кем приходил? За Нануковыми, что ли? Не-ет, они — только приманка на крупную рыбу. На тебя то есть. Сожрал бы тебя Юхашка за милую душу, а может, и похуже чего, если бы не я. А я, понимаешь, спас тебя. Ты мне за это в ножки поклониться должен, спасибо сказать.
Саша не стал сильно упираться. Спасибо, сказал, а теперь — можно я пойду?
— А чем тебе здесь не нравится? — удивился Жихарь. — Тепло, темно и мухи не кусают.
Однако, несмотря на отсутствие мух, Саше, скажем прямо, было тут неуютно. Более того, у него возникло странное ощущение, как будто время здесь идет как-то по-другому. Жихарь покивал, довольный: верное ощущение, как говорил покойный Задорнов-юморист, работает чуйка. Но ты, сказал, не первый на этом пути, далеко не первый. У разных, сказал, народов бытует одна и та же быличка. Человек выходит из дому, встречает на дороге другого человека. Тот приглашает его зайти в гости, откушать. Первый заходит ко второму, ест, пьет. Потом выходит обратно на белый свет — а там уж сто лет прошло. И все, кого он знал, давным-давно умерли.
