— Как же это ты, Корней Емельянович, — говорил ему Северьянов, — забыл то место, где закопал ружье?
— Память дырява стала, — признался лесник. — Наша мужицкая память спокон веков и дырява и коротка.
— Ишь пес шелудивый! — с добродушной усмешкой выругался Семен Матвеевич. — Весь век сиротой казанской прикидывается. Кабы ты, контрик, Советскую власть осенью признал, не пришлось бы десятину луга перекапывать лопатой.
— Ружье могу только купить! — объявил Северьянов.
Лесник не мог взять в толк: почему учитель не хочет принять от него в подарок куракинское ружье? Ведь оно теперь ничье! Северьянов ему показался сперва чудаком, потом хитрым и осторожным парнем. Он даже раскаялся, что нарушил приказ князя: выкопал ружье.
— Коли ты от нас не хочешь принять этот подарок, — заявил решительно Семен Матвеевич, — на собрании депутатов волостного Совета поставлю на голосование!
— Вот тут-то, Семен Матвеевич, и начинается предательство революции. За свою работу я получаю жалованье. А принять от вас ружье в подарок — это значит частным путем присвоить общественную собственность. Ружье теперь принадлежит Советской власти.
Пустокопаньский философ, сопя, поднялся со своего табурета и задел спиной лежанку, от чего упало несколько книг.
— Да, да, предательство революции, — подтвердил Северьянов. — Это то же, что получать третий сноп с поля, на котором сам не работал. Нет, Семен Матвеевич, не ради того мы сейчас кровь проливаем, чтобы на место одного Куракина в волости завести десятки своих князьков.
Семен Матвеевич и лесник переглянулись, виновато опустили головы. До них дошла мысль учителя. Корней Аверин, поглаживая гравированную колодку ружья и щеки затвора, говорил себе: «Коли не хитрит, то с такими Советской власти сносу не будет». И вслух:
— Ну, а с ружьем как прикажете быть?
Северьянов взял ружье, прочитал на стволах выбитое чеканом по-английски: «Голланд-голланд».
— Оставьте ружье у Семена Матвеевича. Я узнаю у опытных охотников, сколько стоит такого мастера ружье, и внесу деньги в волостную кассу.
— Воля ваша! — вздохнул Корней.
— Ну, об ружье разговор кончен! — отрывисто выговорил, собираясь уходить, Семен Матвеевич. — Как твоя рука?
— Скоро заживет, пустяковая царапина, — улыбнулся Северьянов.
— Кусок мяса оторвали, а он — царапина. Говори спасибо, моя мазь помогла… Свежие почки тополя в несоленом гусином сале томил.
Проводив стариков, Северьянов лег в постель. Ему очень нравилось ружье. «Князь, конечно, специально заказывал. Может быть, оно стоит тысячи полторы золотом». С этими мыслями и погрузился в чуткую дрему. Спал недолго, разбудил слабый стук в двери. Открыл глаза. В каморке, у порога, стоял Василь Марков. Северьянов сел на кровати.
— Проходи, садись!
— Нельзя.
— Почему?
— Кума на крестины зовут у нас стоя, чтоб крестник сиднем не был. Ждем вас, все собрались.
Северьянов вынул из набедренного кармана часы.
— Восемь! Прости, брат, я тут со стариками заболтался, а потом забыл и прикорнул.
— Ружье приносили? — сказал Василь, помогая Северьянову надеть рукав шинели на раненую руку.
— Откуда знаешь? — пропустил перед собой Василя и закрыл дверь Северьянов.
— Вся деревня знает. Завтра вся волость будет обсуждать: у нас лапотный телеграф здорово работает.
Подходили к двум хатам в одной связи и к новому срубу, стоявшему перед ними.
— Правда, как куколка, а? — кивнул отрывисто Василь на сруб. — Мы с Колькой два таких: ему и мне за зиму отгрохали. В коммуне в своих хатах жить будем.
Из открытой двери зимницы на Северьянова вместе с теплом упал разноголосый веселый шум. Гостей было много. Василь созвал всю отцовскую и материнскую родню и всех близких своих друзей. Ромась, сидя за столом, рассказывал под «охи и ахи» женской половины про последнюю облаву на бандитов в Мухинских лесах.
— Семен Матвеевич, — говорил он с хитрой ухмылкой, — советовал мне: «Не гонись, друг, за простым вором, лови атамана!» Я так и поступал, но не вышло: Маркел, как налим, выскользнул из моих рук… — Заметив Северьянова, прервал рассказ и встал. Рукаясь с учителем, повел глазами на пустое место между Аришей и ее отцом. Ариша, потупив глаза, перебирала дрожащими пальцами бахрому скатерти. Раздевшись с помощью Ромася, Северьянов подошел к девушке, поздоровался с ее отцом, потом как-то неловко пожал холодные пальцы Ариши и посмотрел вокруг себя. Каким-то особенным взглядом растерянной злобы следили за ним муж Наташи и недавно вернувшийся из армии младший брат Василя. Больная старуха, свекровь Наташи, сидя на лежанке и кашляя, качала ногой люльку с новорожденным. Силантий сидел, наклонясь над столом, борода в бороду с Семеном Матвеевичем.
— Она девка добрая! — возразил он брату. Деревенский колдун поднес ко рту блин, с которого капал жир.
— У доброй девки — ни ушей, ни глаз!
