Наташа поставила перед ними миску с холодцом. В быстрых сосредоточенных карих глазах ее светилась лихорадочная чуткость ко всему. Роженица, помогавшая Наташе разносить гостям яства, улыбалась приветливо добрыми голубыми глазами. Василь посматривал благодарно на жену, родившую ему сына, и, как счастливый отец, то и дело подливал гостям из толстобрюхой бутыли и просил не оставлять в стаканах недопитое. Он ходил вокруг застолья в хорошо отбеленной холстинной рубахе, вышитой красными и черными васильками и подпоясанной синим плетеным поясом с кистями. Рубаху шили и вышивали и пояс плели проворные работящие руки любимой жены Василя, сестры его друга Коли Слепогина.
— Помоги, Анохович, — прошептал Василь, наклонившись к Кузьме, — гости что-то плохо пьют.
Кузьма, красный от выпитых трех стаканов, поднялся, взял из рук Василя и встряхнул толстобрюхую бутыль.
— Фляга, моя фляга, сем-ка я к тебе прилягу. Ты меня не оставь, а я тебя не покину, — и начал разливать самогон в пустые стаканы, подставленные ему Василем. Пронося стаканы на место, Василь приговаривал:
— Ешьте, братцы, пейте, хозяйского хлеба не жалейте!
Проходя мимо Ромася, хитро подмигнул ему. Ромась встал, держа перед собой стакан.
— Сторонись, душа, оболью! — Выпил до дна. Отец Ариши, до сих пор вкрадчиво убеждавший Северьянова в правомочности собрания церковников, поднял свои глаза на Ромася:
— Всем хорош парень, да, видно, не знает, что кто чарку до дна выпивает, тот веку своего не доживает.
— Что ж, дядя Алексей, — скользнул пьяными глазами по лицу Ариши Ромась, — про меня раньше твоего сказано: уродился детина кровь с молоком, да черт в жилы горелки прибавил.
Семен Матвеевич, заспоривший о чем-то с Силантием, хотел стукнуть кулаком по столу, но муж Наташи, уберегая оказавшуюся под рукой тарелку со студнем, подхватил локоть старика обеими руками.
— Тише, бабы! — крикнул, стоя, Ромась. — Сейчас нам Семен Матвеевич расскажет, как в раю научились самогон варить.
Семен Матвеевич положил ложку с холодцом на стол.
— Ну что ж, и расскажу! Это было, когда бог пустил на землю свет. Идет он по облакам с самыми приближенными к нему святыми Петром и Николою. Видят: на земле, в кустиках, горит огонек. «Посмотрите, что это такое?» — посылает Николу с Петром бог на землю.
Спустились с облаков святые. Смотрят — возле куста черт самогон гонит. Они к нему. «Хотите? Попробуйте!» — говорит черт и наливает в желудевые чашки. Тогда желуди во какие были! Выпили святые, понравилось. Налил им черт по другой. Добрая самогонка была у черта. Зашатались Петр с Николою. Усы свои приглаживают. «Хороша!» Поднялись на небо, пришли к богу, докладывают: «Черт на земле самогон гонит». — «Ладно, — говорит бог, — идите к нему, опохмелитесь!» Спустились с облаков, выпили по второму разу, возвращаются. «Отец, устроим-ка и мы в раю такую штуку, как у черта, чтоб водку гнать!» — «Благословляю, — сказал бог, — только подальше от престола!» — Семен Матвеевич уставился в богомольного брата. Губы его насмешливо ухмылялись. Алексей Матвеевич перекрестился в угол. Силантий спросил:
— Это ж зачем подальше от престола?
— А затем, что хоть бог и всемогущий, а все ж большевиков и он побаивается! — Семен Матвеевич поднял глаза на Северьянова. — Сегодня я и напротив тебе скажу. Неправильно обошлись в Совете с самогонщиками.
— Почему неправильно?
— А потому, что для свадьбы аль там для крестин или поминок, одним словом для своих надобностей, запрещать не надо. Пусть только от сельского депутата представят в ревком бумажку, что, мол, жена родила либо сына надо женить и — все!
— Но ведь и ты был на этом собрании? Отчего молчал?
— Тогда надо было по этому чертову производству ударить, а то ведь до чего дошли? В каждом дворе аппарат, как в раю. А сегодня я прошу с Василя и Николая штрах снять!
— Хорошо, обсудим! — улыбнулся Северьянов.
— Ну и голова у тебя, дядя Семен, — с веселым благодарным смешком крикнул через стол Василь, — как у бывшего земского начальника Бабынина.
— Тьфу! Нашел с кем сравнивать! Мне бы по моей голове с Лениным сейчас рядом в Кремле сидеть!
Кузьма, красный как рак, отбивался от жены, отнимавшей у него пятый стакан, налитый до верху самогоном. Старшая невестка Силантия говорила тихо своей соседке:
— Она теперь на все глядит его глазами. А ведь какая самостоятельная девка была!
Отец Василя медленно жевал и, по обыкновению, как везде, молчал. Перед тем как сесть в застолье, он показал брату Силантию свои совсем растоптанные валенки.
— Как ты думаешь? Можно их припутить? — и с той поры, казалось, он только и думал о своих растоптанных валенках и о том, как их «припутить».
Наташа подошла со стопкой гречневых блинов и миской сметаны к свекрови, сидевшей по-прежнему на лежанке, у печки, перед люлькой с новорожденным. Старуха жаловалась, макая блин в сметану:
— Плохая жизнь наша бабья, Наташ: глазами гусей паси, голосом песни пой, руками пряжу пряди, а ногами дитя качай! — и тихо колыхнула носком валенка люльку. Наташа несколько раз пыталась покачать вместо нее люльку, но свекровь ревниво отстраняла ее.
