— Нашли жалельщика, — дернул себя за правый ус Вордак, — по количеству кулацких душ разверстано пропорционально по всем деревням. Можете создать комиссию, проверить.
— Ладно уж, голосуй!
— Теперь о самогоне, — объявил Стругов, когда разверстка контрибуции была утверждена единогласно, — докладывает Ковригин.
Ковригин не в состоянии был унять свои бегающие глаза. Он морщился, шевелил губами, несколько раз прищемлял их белыми подковами частых мелких зубов.
— Сразу видно, — поддел его Ромась, — что докладчик сочувствует самогонщикам.
— Пошел ты к черту на блины! — Ковригин осклабился беззвучной, со сжатыми губами, улыбкой. Начал доклад с жесткой характеристики вреда, который приносит самогоноварение. Горячо критиковал тех, у кого были отобраны самогонные аппараты, требовал самых суровых мер пресечения. На первый раз предложил на Василя и Слепогина Николая, у которых с помощью Силантия обнаружили самогонные аппараты, наложить контрибуцию в двойном против зажиточных размере, а в случае повтора отобрать партийные билеты и отдать под суд.
— Почему Кузьма Анохов не попал в этот список?
— Не нашли самогонного аппарата.
— Вот черт носатый! Хитер!
— Товарищи, какую хотите, — поднялся снова Василь, — наложите контрибуцию, а самогон оставьте мне! Потому иначе…
— Опять самогон придется варить! — перебил его, улыбаясь, Вордак. — У одного, братцы, крестины, у другого свадьба. Возвратим им самогон, а контрибуцию наложим!
Постановили и Василю и Слепогину самогон возвратить, аппараты уничтожить, на обоих наложить контрибуцию. С последней скамьи, опираясь на костыли, встал молодой парень в солдатской шинели.
— Мы, инвалиды Красноборской волости, переехавшие в коммуну, на своем собрании сочинили воззвание против самовольной порубки леса. — Инвалид вынул из кармана два вырванных из ученической тетради листка. — Просим создать комиссию по учету нарубленной самовольно строевой древесины! — Он прочитал воззвание. Утвердили состав предложенной им комиссии.
За столом снова поднялся Вордак. Стянутые к глазам и к носу тонкие морщинки на его лице вздрагивали. Все видели, что он хочет и затрудняется сделать к своему объявлению вступление. Несколько раз он взглянул на Северьянова, как бы прося у него помощи.
— Сорок домохозяев, — сердито покрутил, наконец, колечки усов Вордак, — хлеборобы нашей волости, первые отреклись, то есть сбросили со своих плеч хомут собственности и решили сообща пахать землю и свозить урожай в общий закром…
Кто-то перебил оратора вопросом:
— А столовая общая будет? Или питание единоличное?
— Для холостых — да, то есть общее. Для семейных — по желанию. Все будет согласно уставу. — Вордак посмотрел на президиум. — Товарищ Северьянов вам обрисует в точности наш устав, мое дело объявить поселённый список, когда и какой деревне переселяться в коммуну.
Коммунары Пустой Копани стояли в списке последними. Семен Матвеевич, сидевший в качестве гостя в боковом ряду, видимо довольный очередью, почесал за ухом чубуком трубки:
— К тому времени моя монашка из боговой родни выпишется! — Смех в зале не смутил мечтающую вслух душу, и старик бросил Вордаку: — Имеет право коммунарка икону держать у себя и в церковь ходить?
— Не желательно, — ответил Вордак, — но беспартийной женщине исключение сделать можно.
Северьянов живо представил себе умное, трезвое земное лицо Гаевской и с горечью подумал: «Что заставило ее пойти на тайное собрание церковников? Да еще сочинять это глупое письмо патриарху? Может быть, кулаки пригрозили? Не похоже. Она не трусливого десятка. Главное, обидно: от меня все это скрыла!» — И началась у Степана Северьянова очередная потасовка между сердцем и головой. Северьянов заметил, что в президиуме не оказалось Ромася. С последнего ряда быстро поднялся и легко прошагал к столу знакомый Северьянову березковский крестьянин — старик Евлаха, бедняк и страстный ходатай по общественным делам. Евлаха вытянул руку с замусоленным, пожелтевшим листком гербовой бумаги. На одной стороне листок был исписан красивым правильным каллиграфическим почерком:
— Это барышня наша в бедноту заявление подала.
— А сколько лет вашей барышне? — осклабился Вордак, принимая от Евлахи заявление.
— Восьмой десяток. Добрая еще при старом режиме была барыня. Бедных поддерживала.
Вордак пробежал глазами заявление.
— Ну, и что же березковская беднота решила?
— Постановили хлопотать перед волостью. Пусть живет. Куда ей деваться? Флигилек маленький ей отказали. Постановили: по гроб жизни закрепить пятнадцать десятин из бывших ее экономических земель.
Вордак стал читать вслух заявление: «Я вас выручала во всем, я вас кормила, я вас учила, я вас лечила, я вас одевала…»
— Даже одевала?
— Всех почесть, — перебил Евлаха, — баб, молодух и девок по-праздничному обшивала, у ней хорошая ножная машинка, зингерская. Поликарпов, наш богач, сколько раз подъезжал к барышне: «Продай!» — говорит. Не продает.
— Как, товарищи, решим с березковской помещицей, которая обшивает наших баб и девок?
— Пускай живет!
— Старуха, куда ей!
— Вот нашему Семену Матвеевичу невеста…
