— В священном писании нигде не сказано, какую власть признавать, а какую не признавать, ибо всякая власть от бога! — В обычное время безвольный и бесхарактерный, поп сейчас весь кипел и готов был, не замечая шума, смеха и возгласов в зале, наброситься на Ладынина, своего мучителя, поставившего его в такое дурацкое положение. Поп возражал на собрании церковников против крестного хода. Поднимая, как Евангелие, пачку последних газет, убеждал членов церковного совета, что нет никаких распоряжений местным властям о закрытии церквей. Ктитор не дал ему договорить тогда. «Ежели сейчас нет, — заорал он, — так в скором времени будет!» Собрание большинством голосов приняло предложение Ладынина. Поп и Гаевская голосовали против и потребовали точной записи всех речей в протокол, объявив, что иначе они покинут заседание церковного совета.
— Говоришь, Ладынин, мы захватная власть?
— Захватная! — кивнул убежденно головой ктитор.
Вордак посмотрел на Северьянова:
— Ты вот, Степан Дементьевич, нас два раза в неделю за парты садишь, просвещаешь политикой. А тут, смотри, какая еловая глушь! — Вордак кивнул на церковников: — Всю эту богову родню раз в неделю надо собирать вот здесь и разъяснять им нашу политику… А Ладынину особо вдолбить в его дубовый лоб, что Советы — самая законная рабоче-крестьянская власть на всем земном шаре.
— Прошу не оскорблять! — выпрямился Ладынин.
— Ничего, потерпишь! — Вордак поднял зоркие глаза. — Товарищ Северьянов недавно объяснял про французскую революцию, как буржуи французские у своих помещиков власть отбирали и непокорным головы отрубали стопудовым топором.
— Ты небось, — выпрямился гордо ктитор, — такой же топор на нас уже заказал в коммунской кузне?
— Недаром говорят про тебя, Ладынин, что ты молочко в пятницу не хлебаешь, постишься, а молочнице и в великую субботу не спустишь.
— Ладно, толкуй, — подергал плечами Ладынин с видимым удовлетворением от признания его нерастраченной мужской силы. — Я, брат, всем бит, и о печку бит, разве только вот печкой не били. Может, ты попробуешь.
Когда в зале стих пересмешливый говорок, Северьянов обратился к попу:
— Вы вели протокол вашего собрания?
— Как же! Как же! — обрадовался, быстро вставая, но уже без поклона, поп. — Серафима Игнатьевна все наши разговоры слово в слово записала. Я категорически потребовал этого. Мы с Серафимой Игнатьевной без протокола наотрез отказались присутствовать. — Мысль о протоколе попу подсказал его сын Володя, который долго уговаривал отца совсем не ходить на собрание церковников.
Гаевская достала из своей черной бисерной сумочки ученическую тетрадь, скрученную в трубочку, и подала ее Северьянову. Подавая тетрадь, она глянула ему в лицо каким-то обреченным взглядом. Где девалась чарующая игра ее карих бархатных глаз?
Стругов заметил это, понял по-своему состояние учительницы. Принимая от Северьянова протокол, он покачал с отеческой грустью головой: «Девка попала в кулацкие лапы. Ради Дементьевича придется без Чека обойтись. А Дементьевичу по-свойски всыплем, что до сих пор не перевоспитал ее». И вслух:
— Объявляю на десять минут перерыв!
Когда в небольшой боковой комнатке читали протокол, Северьянов с безысходной тоской думал о своих противоречивых отношениях к Гаевской.
— По-моему, — быстро и раздраженно заговорил Вордак, когда Ковригин закончил чтение протокола, — всю эту свору сегодня же — под конвоем в город! Пусть там с ними Чека разбирается.
— И учительницу Гаевскую? — спросил Ковригин. Вордак взглянул на Северьянова, сидевшего со скованным лицом.
— Действительно, шут ее бери! Правда говорится: счастье — на крыльях, а беда — на костылях! Стругов! Как же быть?
— Никуда не посылать, — объявил спокойно, как приговор суда, Стругов. — Церковников обложим в тройном размере контрибуцией. Учительнице Гаевской за участие в тайном собрании церковников объявим строгое порицание. А Северьянову… — Стругов хотел улыбнуться, но договорил, не теряя прежней строгости: — как комиссару народного образования, поставим на вид за слабую антирелигиозную работу среди учителей.
— Согласен! — поднял руку Ковригин.
— А ты? — обратился Стругов к Северьянову. Северьянов кивнул утвердительно головой. Выходя из комнаты последним, он, как во сне, услышал хлопки винтовочных выстрелов, голос Ковригина: «К оружию! За мной!» — и с депутатами ринулся в сени. Церковники попадали на пол. Гаевская, больше всего на свете боявшаяся запачкать свое черное бархатное пальто, стояла, прижавшись грудью к стене. В крайнем от угла окне зала звякнули стекла. Пули врезались в стену почти над самой головой Гаевской. Под окнами кто-то охнул, кто-то захрипел.
— Готовы!
— Здорово ты их, Ромась! Этот русоволосый не пикнул даже, только лицо загородил ладонью.
— Буржуй, Василь, в драке всегда бережет рожу, а бедняк — одёжу!
Перестрелка у здания Совета продолжалась недолго. Бандиты, отступая к лесу, отстреливались уже за околицей села.
Лесник держал охотничье ружье на коленях и тихо улыбался виноватой улыбкой.
