Я бесшумно, вспомнив всё, чему учили в Рязанском училище, а потом чему научила новая война, двинулся дальше, используя любые укрытия: кусты, стволы деревьев, завалы из бурелома. На очередной полусотне метров заметил ещё троих. Один держал пистолет, стреляя хаотично в сторону амбара и выглядывая из-за дерева. Другой что-то кричал, видимо, приказывая. Третий залёг за корягой, укрываясь от ответного огня. Этот был ближе всех, и я решился.
Подкрался так тихо, что он даже не повернул голову. Короткое движение – кинжал полоснул по сонной артерии. Второй, услышав хрип, обернулся, но я уже набросился, ударив его рукоятью танто по голове. Прямо в лоб, точнёхонько попал. Он повалился на спину, теряя сознание. Ещё одно короткое движение, и сталь достигла сердца.
Остался последний. Тот, что командовал. Этот был и одет получше (не выглядел, как нищий на ярмарке), и оснащён. Я заметил у него на груди аппарат, который никак не ожидал тут увидеть – немецкий МП-40, или попросту «шмайссер», как его привыкли называть на фронте – это память Оленина подсказала. Хунхуз заметил меня слишком поздно. Взгляд – полный ненависти. Я бросился вперёд, перекатом уйдя от выстрела, и, поднявшись на ноги, выбил пистолет. Быстрый удар коленом в живот, а затем завершающий – кинжалом в грудь. Вражина оказался жилист и силён: схватился за мои ладони, сжимающие рукоять, глядя широко раскрытыми глазами. Что-то прохрипел, потом повалился мешком.
Всё затихло вокруг. Были слышны лишь далёкие одиночные выстрелы с другой стороны, там где рисовые поля. Они напоминали, что бой всё ещё не окончен. Я стер кровь с клинка и двинулся дальше. Нужно было вернуться к амбару. С этой стороны, судя по всему, нападающих больше нет. Кончились.
Я вышел из тайги, крикнув своим, чтобы не подстрелили случайно. Для этого высоко поднял руки, в правой держал ППС, чтобы за хунхуза не признали. Бойцы, на моё счастье, в отряде глазастые. Рассмотрели, кто перед ними. Наверное, облегчённо вздохнули даже, пока я быстро шёл к зданию. Дальше решил заглянуть в тыльную часть. Но оттуда, как ни странно, ни звука не раздавалось. Видать, у бандитов мозгов не хватило с этой стороны приблизиться. Не знаю, почему так не сделали. Может, просто тактической смекалки не хватило. Я вернулся к выходу. Осторожно выглянул за угол:
– Серёга, ты живой? – спросил с надеждой.
– Не дождёшься, – прозвучало в ответ. – Где тебя носило?
– Да так, – хмыкнул я. – Погода хорошая, прогулялся по лесочку. Думал, может, ягодки собираю. Страсть как малину люблю.
– Оленин, ты е***анулся совсем?! – не выдержал командир. – Мы тут под огнём противника, а ты… Как ещё в п***ду малина?!
– Остыньте, товарищ лейтенант! – прикрикнул я на опера, напомнив про то, кем являюсь «на самом деле».
Он прочистил горло.
– Виноват, товарищ полковник. Занесло.
– Короче, пошли троих бойцов прочесать те две части, где поля. Пусть Бадма заберётся на крышу амбара с таёжной стороны и прикрывает. Пленных не брать.
– Есть! – коротко ответил опер и метнулся в амбар.
Вскоре, воспользовавшись тем, что и со стороны рисовых полей огонь прекратился, туда выдвинулись Андрей Сурков и Остап Черненко. Жигжитов прикрывал их с крыши и работал на совесть. Едва туда забрался, как забухали выстрелы. Один, второй, третий, четвёртый… Потом всё стихло – видимо, цели у охотника кончились. Вскоре он спустился. Доложил о выполнении задания.
Внезапно неподалёку грохнул выстрел. Мы навели туда оружие. Но больше не бухало.
Неподалёку послышался какой-то то ли собачий вой, то ли бабий всхлип. Из-за кустов вышли Сурков и Черненко притащили Лэя Юньчжана. Он был весь грязный, как свинья.
– Нашли в рисовом чеке, – сообщил пулемётчик и показал на кровавую царапину на левой руке. – Стрелять пытался, сволочь.
– Рану перевязать, пленного в амбар, – распорядился Добролюбов, снова вспомнив, кто здесь формально главный. – Жигжитов, доложить о потерях.
Снайпер сбегал в здание, проверил. Вернулся:
– Потерь нет!
– Выставить боевое охранение, – добавил опер.
Мы прошли в амбар, продолжая слышать скулёж бывшего директора.
Мы сидели в кабинете бывшего директора «станции утешения», освещённом несколькими масляными светильниками причудливой формы. Да, любил господин Лэй Юньчжан окружать себя роскошью. В его личных покоях можно было обнаружить много антикварных вещей, которым впору оказаться в музее. Сам же хитрожопый полукровка с руками, связанными за спиной, понуро стоял на коленях посреди комнаты.
