Принц Вулкан повернул голову к огню. И тут словно бы чье-то холодное дыхание коснулось его затылка, и все чувства включились разом, яркие и осознанные. Кровь Пейдж Ла Санды забилась в жилах, поначалу усыпляя, но затем он выпрямился в кресле, зрачки кошачьих глаз медленно расширились. Алые угли в камине напомнили ему кузнечный горн в отцовском замке из стародавних времен. Он вспомнил, как наблюдал за кузнецом – огромным медведем в человечьем обличье, с седыми волосами на руках и плечах, когда тот выковывал грубые лезвия, которым кропотливый труд оружейника придаст форму рапир, сверкающих, словно голубые молнии. А затем в памяти всплыли послеобеденные упражнения в пыльном зале, залитом солнечным светом, проникающим сквозь высокие арочные окна. Вперед-назад, вперед-назад, защита, выпад, атака. Отец гордился успехами сына и называл его даже лучшим фехтовальщиком, чем его дед, Симон Вулкан Могучий. Отец сотни лет назад обратился в прах, замок, в котором он родился, стал грудой каменных обломков на гребне горы, а детали кареты, сорвавшейся в пропасть с дорожного серпантина той дикой штормовой ночью, лежат теперь в Будапештском музее вместе с другими причудливыми реликвиями древнего рода Вулканов. Та ночь – 29 сентября 1342 года – навсегда изменила его и навсегда сохранила неизменным. Он живо помнил эту картину и мог увидеть ее во всех подробностях, стоило только закрыть глаза. Отец, Ион Ястреб, сидел напротив него в раскачивающейся карете из золота и черного дерева, жена отца, Соня, прижалась к мужу, страшась грозы. Соня Бесплодная – так называли ее в деревенских корчмах, но только вполголоса, чтобы не услышал кто-то из наемников Ястреба. Конрад знал, что она не его мать. Менестрели воспевали доблесть Ястреба не только на поле брани, но и в постели. Соня не испытывала неприязни к Конраду, потому что ее муж старел и ему нужен был сын.
Страна, представлявшая собой дикое, безумное лоскутное одеяло стихий и рукотворных горных крепостей, называлась королевством и набирала наемников для завоевания соседних стран. Провинция Вулканов простиралась во все стороны на расстояние дневного конного перехода и занимала бо́льшую часть тех земель, что считаются сейчас Северной Венгрией. Пестрые ландшафты включали суровые горные цитадели, глубокие тесные ущелья, неисследованные леса, травянистые равнины и озера, хранившие в себе отражение небес. Страна была прекрасна, хотя и сурова, но никогда не жила в мире. Редко случались ночи, когда факелы той или иной армии оборванцев не загорались на стратегически важных перевалах. Германские племена непрерывно затевали войны, и если Ястреб не сражался с ними где-то в отдаленных северных лесах, то сталкивался с ордами гуннов или наемниками какого-нибудь завистливого соседа.
Со временем Ястреб постарел, сделался медлительным, и враги совсем осмелели, пытаясь убить его. За три ночи до того путешествия в карете, вернувшись из новой крепости, которую Ястреб построил на восточных границах страны, где собирались для очередного набега отряды варваров, один из самых доверенных советников отца был пойман за тем, что подлил яд в бокал с вином. Ему вырвали из суставов руки и ноги, а искалеченное тело бросили замковым собакам. Такова участь всякого предателя.
Конрада Вулкана с младенчества готовили к войне. Науку стратегии ему преподавали такие полководцы, как Йожеф Агна и Эрнест Одноглазый, философ Бран Ласло учил его мыслить масштабами мира, а про множество дорог человека он узнал, сидя на коленях своего отца. Ему суждено было стать великим, как утверждал Ястреб. Его разум оттачивали непрерывно, как клинок только что вытащенной из огня рапиры. Даже сейчас, сидя в кресле с высокой спинкой за множество миров от раздираемой распрями Венгрии, он помнил главный урок, преподанный отцом: «Атакуй подобно ветру, как будто со всех сторон сразу. И не оставайся на том же месте, когда враг обернется, чтобы схватить тебя».
До происшествия с каретой Конрада лишь однажды посещали дурные предчувствия. Это случилось на праздновании его десятилетия в большом зале замка. Один из гостей привез ему в подарок цыганку, умеющую читать судьбу по ладони. В красноватых отблесках камина и факелов цыганка схватила его за запястье и нагнулась, чтобы лучше рассмотреть руку, жуя табак[64] беззубыми губами. Потом вдруг отшатнулась и спросила у него – через переводчика, поскольку сама она говорила только на грубом германском цыганском наречии, – с рождения ли растут у него эти волоски в центре ладони. Он кивнул, и она закудахтала, словно перепуганная курица. Потом снова схватила его за руку и добавила что-то еще, в переводе прозвучавшее так, будто бы она увидела большие и ужасные перемены, ожидающие мальчика в будущем. Его линия жизни, едва начавшись, исчезает под кожей и дальше проявляется в виде тонкой голубой нити, которая огибает большой палец и завивается вокруг запястья раз, другой, третий, и снова, и снова. Цыганка отказалась читать дальше, и ее спровадили с глаз долой, дав на дорогу каравай черного хлеба.
