– Ну вы сказали, – прыснул юноша. – Там случаи куда серьезнее. У нас же содержатся пациенты с душевным потрясением средней и легкой формы. А на остров отправляют сложных и инфицированных. У них там эффективная терапия! У нас же по сравнению с островскими, можно сказать, курорт.
– В каком смысле? – не понял шеф.
Проводник тут же пояснил:
– Ну тех, в ком засела сущность, одержимых, лечить беседами и гипнозом бессмысленно. Так что на Валааме приходится использовать сложную технику. Процедуры эти очень болезненные и иногда, к сожалению, смертельные.
Свернув на тропинку, мы прошли по аллее и остановились возле кованой скамейки, расположившейся в тени кряжистого, но уже погибающего дуба.
– Санитары сейчас пригласят к вам Николая Владимировича, – сообщил проводник. – Беседа у вас, я так понимаю, будет о его прошлом, так что на природе лучше всего. Как привыкли выражаться в медицине, в стрессоустойчивой обстановке.
Пока взрослые говорили, я прислушался к своим ощущениям. Показалось, будто на меня кто-то смотрит. Я повернул голову в сторону густых кустов и едва не попятился назад, за спину Артура: рядом со спиленным пнем из зарослей крапивы на меня взирал деревянный истукан жуткого вида. Поделка из бревна больше всего напоминала лешего, только в какой-то пугающей интерпретации, словно ему специально придали такой устрашающий вид.
– Что это?! – испуганно промямлил я.
Наш проводник повернул голову и вновь улыбнулся:
– Ах, это, не пугайся! Мы зовем его Буратино. Наш местный сторож-пугало. Один из тринадцати.
– И кого же они сторожат? – поинтересовался Артур.
– Наших подопечных, конечно же, – спокойно ответил юноша и провел рукой по окрестностям, словно демонстрируя свои владения.
В парке было немноголюдно: я насчитал человек шесть в светло-полосатых халатах и еще одного в настоящей смирительной рубашке. Но ни одного санитара.
– Понимаете, – принялся объяснять юноша, – в нашем учреждении разработано множество уникальных методик по реабилитации пациентов. Одна из них основана на внутреннем контроле. Проще говоря, страх – лучшее лекарство от глупости. Это как в детстве: не пойду в разрушенный дом, потому что там водятся приведения, или не полезу в нору, потому что там может спать медведь. Так и у нас, чтобы пациенты не сбежали и не шлялись за пределами отведенной им территории, придуманы эдакие сдерживающие пугала.
Артур скрестил руки на груди:
– И что же, работает?
– Еще как, – кивнул провожатый. – Даже если пациент не в себе и его внимание рассеянно, в момент визуального контакта срабатывает внутренний стоп-кран. Проще говоря, как только видит нашего Буратино или Кащея, нарушители границы бегут от пугала, как от огня, к себе в корпус и там отсиживаются несколько дней. Зато потом обходят границу за километр. У наших подопечных на удивление хорошая память на подобные вещи. А свежий воздух им нужен, очень полезен.
– А им не холодно? – поинтересовался я.
– Ну что ты, – прыснул провожатый. – Понимаешь, у душевнобольных нарушен теплообмен. Он повышен на несколько градусов. Да они у нас даже зимой в полосатых рубахах гуляют. И заметьте, ни одного случая воспаления легких. Да что там легких, у них даже соплей не бывает.
В этот момент на аллее показался санитар, который толкал инвалидную коляску с каким-то мужчиной. Ноги пациента были накрыты теплым пледом, а на плечи накинута меховая куртка.
– А вот и наш уважаемый профессор. У вас будет тридцать минут – больше не рекомендует его лечащий врач. Так что вы тут беседуйте, а я, с вашего позволения, испаряюсь, – сообщил юноша и, раскланявшись, направился в сторону небольших деревянных построек.
***
Непривычная слуху мелодия разливалась по узкой питерской улочке, проникая в темные, смердящие старостью подворотни, отражаясь от играющей бликами воды, растворяясь среди пыльного ветра.
Музыкант осторожно отложил Калимба в сторону, на мягкий с темно-красным орнаментом коврик, выпил немного воды из фляги и посмотрел в перевернутую кепку: пару монет и чуть больше бумажек – негусто, но на обед вполне хватит. Его взгляд устремился в небо: солнце еще карабкалось к зениту. Час, может быть, два у него было. Возможно, успеет насобирать на вечернюю трапезу.
Снова взявшись за необычный заморский инструмент, музыкант вдруг заметил, как в кепку приземлилась глянцевая брошюрка.
Впрочем, его это нисколько не удивило. Он зевнул и буднично обратился к старику в вышиванке и джинсах, что сидел на стуле у входа в Пирожковую.
– Все никак не уймешься?
– А есть ли смысл сворачивать с намеченного пути? – поинтересовался старик и деловито погладил окладистую бороду.
– Раскачивать маятник себе дороже, – напомнил ему музыкант.
– Ты же знаешь, Чернобог, это не в моих правилах.
– А под чью дуду ты тогда пляшешь?
Велес прищурился и уставился на небо. Яркое солнце слепило глаза, вынуждая его жмуриться. На старом, морщинистом лице, испещренным несколькими глубокими шрамами, возникла блаженная улыбка.
– Разве ты не чуешь, что творится с этим миром? Прислушайся, я уже и не надеялся различить в вечной тишине бой священных барабанов, – прошептал старик.
