В салоне играла музыка. Суворов любил музыку; у него в машине имелась целая коллекция дисков, которые он, подчиняясь настроению, время от времени менял.
Джаз перемежался с регги, на смену регги шёл блюз.
Иногда навстречу попадались военные машины: раз БТР-80, в другой раз БМП-“двойка”.
И это успокаивало тоже.
На блокпостах Дак, заранее включая аварийку, приоткрывал окно и взмахивал рукой. Рука была в тактической перчатке с отрезанными пальцами. Их пропускали без проблем: езжайте, братья, доброй дороги вам.
Суворов тоже приветствовал ополченцев кивком головы – и ему кивали в ответ.
Он уже чувствовал себя своим.
Свой среди людей, готовых умирать за веру и правду, – это кое-чего стоило. Возможно, даже больше всей предыдущей суетной жизни.
Городок, куда они приехали, оказался почти не тронут войной – но там тоже было малолюдно и тоскливо: производство остановилось, и многие уехали, потому что жить стало нечем и не на что.
У Суворова имелся адрес старика, оставшегося с двумя внуками. Это казалось странным, но вникать, как так вышло, Суворов не стал.
Пятиэтажный дом, третий этаж, позвонили в дверь, им открыли.
Да, тот самый старик. Из дальней комнаты выглянула вспотевшая и жалкая головка пацана лет пяти.
Пацан был худ и очень бледен: даже в полутьме коридора Суворов это разглядел.
– Нас попросили помочь вам, – сказал он, с трудом подбирая слова, словно переводя самого себя с какого- то другого языка.
– Кто? – не очень доверчиво спросил старик, медленно оглядев Алана и Дака.
– Я не знаю. Подождите минутку. Алан?
Тот побежал вниз за ящиком съестного и полезного.
Суворов вытащил деньги, положил на столик:
– Вот вам ещё, – сказал он.
Старик моргал, не отвечая.
Прибежал расторопный Алан. Поставил увесистый ящик на пол.
– Будьте здоровы, – сказал он.
Старик по-прежнему недоверчиво провожал гостей подслеповатым взглядом, и потом ещё, некоторое время не закрывая дверь, смотрел сверху, как они спускались.
Хотя это был самый первый адрес, Суворов чувствовал почти счастье, совершенно спокойно сообщив себе, что жил не напрасно.
Они объехали ещё дюжину адресов, и двинулись дальше, прочь из городка, ближе к линии соприкосновения.
Дак всё смотрел и смотрел на карту, чем-то озадаченный.
– Здесь налево… – подсказывал он Суворову. – Да. Вон знак… Нет, другая деревня… – ещё раз сверился с картой и подтвердил: – Эту проезжаем, и следующая.
Возле деревенского сельмага Дак вдруг сказал Суворову, хмуря брови:
– Остановите, пожалуйста.
Он по-прежнему обращался к нему на “вы”.
– Что такое? – спросил Суворов, притормаживая; шины издали приятный скрипящий звук.
– Я не помню той деревни, куда мы едем, – признался Дак. – Не помню, чтоб мы её занимали.
– Но мне написали, что это наша, – сказал Суворов.
– Я не помню, – повторил Дак, скорей, для себя.
У сельмага стоял всего один человек: мужчина лет тридцати, в старом обвисшем свитере.
– Давай спросим? – предложил Суворов.
Дак моргнул в знак согласия.
Мужик уже сам шёл к машине.
– Вы кого ищете? – мягко поинтересовался он.
– Мы в соседнюю деревню, – сказал Суворов. – Развозим гуманитарку.
– Да? – удивился мужчина. – А кому там?
Дак передал Суворову листок с адресами.
Суворов прочитал фамилию.
– Зинаида Григорьевна, – завершил мужчина совершенно спокойно. – Это моя мать. Там дачный посёлок. Она живёт на даче, и не хочет уходить оттуда. Урожай, соленья…
– А посёлок… под кем? – спросил Дак.
– Там, как бы сказать… Нейтралка, – пояснил мужчина. – Но ополченцы туда не заходят, а ВСУ – заходит. И на крыше у матери лёжка у снайпера.
Алан на задних сиденьях закашлялся.
Суворов смотрел на мужчину прямым взглядом, не найдясь, что сказать.
– Украинского снайпера? – переспросил он на всякий случай.
– Ну да, – сказал мужчина. – Я понимаю, что вы удивлены. Я сам удивлён. Вы уж извините. Мама собиралась просить, чтоб ей помогли, – у неё есть знакомые в России. Видимо, попросила. Но она точно не хотела вам зла. Она просто не понимает. Она, наверное, подумала, что гуманитарную помощь развозят гуманитарные службы, и по ним не стреляют.
– Да. Это разумно, – сказал Суворов.
– А где ополчение стоит? – спросил Дак, вглядываясь в мужчину.
– Сейчас не знаю где. У нас в деревне их нет. Сюда даже ВСУ за водкой приезжало как-то раз. Даже два.
– Мы передадим вам гуманитарку для матери, да? – сказал Суворов.
– Конечно, – сказал мужчина. – Я всё ей отдам. Мне ничего не надо. Позвоню ей, она придёт. Я сам туда не хожу – подумают, что лазутчик. Могут застрелить. А сама она приходит иногда.
Алан перегнулся в багажник и достал оттуда баул с ручками:
– Вот, – сказал. – Матушке привет. Пусть она больше так не делает.
Мужчина поблагодарил их несколько раз, и снова извинился.
– Поедемте отсюда, – сказал Дак. – Нехорошая деревня.
Суворов развернулся, и тут же дал по газам.
– Дак, ты такой молодец, – засмеялся Суворов, едва они отъехали. – Просто молодчина.
Дак не отвечал, поглядывая в зеркало заднего вида.
– Да, брат, – смеялся и Алан на задних сиденьях. – Спас всех нас.
