– Хорошо бы, – делился Вострицкий с Калибром, – вон то место, где дорога петляет, перегородить. Причём так, чтоб подъезжающие не могли, пока не подъедут в упор, разглядеть заграждения. Чёткого оставим здесь, на чердаке, Мороз с РПГ, и его второй номер, Гарь, заберутся в зелёнку слева, там же посадим, к примеру, Лесника, а Растаману оборудуем пулемётную точку справа. Можно с этой целью вскрыть крайний домик.
Вострицкий даже приободрился, радуясь не столько своей находчивости, сколько тому факту, что способен предположить кровавое столкновение, и это его не пугает.
Оставалось наведаться к бабушке и расспросить, откуда она здесь взялась.
– Всё равно она заметит нас, – рассуждал Вострицкий, – даже если не слышала ночью машину. Хотя слышала почти наверняка. Бабушки чутко спят. Нехорошо будет, если она решит кому-нибудь рассказать про нас.
– Чёткий, там точно бабушка? – спросил Калибр.
– А кто ещё?
– Дедушка, – предположил Калибр. – Или внучка. Как ты определил?
– Может, она кому-то и внучка, – философски ответил Чёткий. – А мне – бабушка.
– Присмотри за нами, – попросил Вострицкий снайпера. – Мы потихоньку сходим туда с Калибром.
Спустившись вниз, Вострицкий даже по спине Худого определил, что тот всё ещё не может уснуть, и теперь уже злится на частую ходьбу по лестнице.
За столом сидели Мороз и взрослый ополченец, которого все звали Сохой, но, кажется, по ведомости, где каждый боец был записан с позывным, он именовался Сохатым.
– Надо осмотреть все дома в деревне, – сказал Вострицкий. – Неприметно. Тихо. Если надо ползком – то ползком. И без попыток мародёрства и присвоения движимого и недвижимого имущества.
– Само собой, командир, – ответил Мороз, и тут же, без перехода, спросил, как про само собой разумеющееся: – А топор?
– Топор нужен, – согласился Вострицкий. – Найдёшь – захвати. Потом вернём.
– И пилу, – добавил Соха, поднимаясь.
Не выходя на дорогу, но скоротав путь меж домами, Вострицкий с Калибром оказались возле двора, где Чёткий видел бабушку.
Дверь оказалась запертой – Вострицкий успел огорчиться, что сейчас придётся стучать, – а бабушка ещё и не откроет, начнёт шуметь, – к чему это всё?..
…но провернул щеколду, и дверь открылась.
Бабушка кормила кур, сидя на лавочке у забора.
– Здравствуйте, можно? – не слишком громко, но внятно спросил Вострицкий, и шагнул внутрь; Калибр за ним.
– Це хто? – спросила бабушка, глядя на вошедших из-под руки, хотя солнце не светило ей в глаза.
Заклокотал петух, вскинув гордый хохолок.
Куры подняли подслеповатые головы.
– Це мы, сепаратисты, – сказал Вострицкий.
Бабушка ещё недолго разглядывала Вострицкого и его автомат, и совсем коротко взглянула на Калибра.
– А мы здесь мирные… – произнесла она, обращаясь не столько к пришедшим, сколько к своим курам.
– Одна что ли в деревне, бабушка? – спросил Вострицкий, поглядывая то на дверь, то на окна её избы.
– Как же без соседей… Царенко жили, но уехали тому как пять дней. И Грекова, деда, увезла дочь. С неделю… Да вру. Две уж недели прошло.
– А как же вы справляетесь одна? Продукты там… мыло, спички?
– Так деревня в трёх километрах, там есть сельмаг. Знаете ведь? – бабушка с некоторым сомнением вновь осмотрела Вострицкого. – Туда хожу, когда надо.
– И даже сейчас работает?
– Сельмаг? А чего не работать? Жить-то всегда приходится. У них обмен идёт: контрабанда. С киевской стороны сигареты везут. Грузовиками!
Вострицкий кивнул.
Все сигареты в народных республиках были контрабандные. Оказывается, даже бабушка про это знала.
– И вы сами совсем одна живёте?
– Тринадцать лет одна… Дочка в России. Два внука. Ко мне не ездят, а я их навещаю. Прошлую зиму всю жила. Под Липецком.
“В России – это хорошо”, – подумал Вострицкий, уже отметив, что речь бабушки, поначалу зазвучавшая на мягкий малороссийский манер, после того как он назвал себя, сразу сменила интонацию, и набрала русской твёрдости.
“А если б зашли с той стороны, – предположил Вострицкий, – так и говорила б на украинском”.
Бабушке было немногим больше шестидесяти, и, думал Вострицкий, в деревню она вернулась, уже выйдя на пенсию: что-то в её повадках выдавало городского человека. К тому же у деревенских старух руки всегда выглядят натруженно: потемневшие пальцы скрючены ежедневным трудом, – в то время как ладони этой бабушки сохранили зримую мягкость, а пальцы – гибкость.
– Дочка-то звонит? – спросил Вострицкий.
– Звонит, как же. Вон подарила мне – ношу с собою, а то не слышу, если во дворе, – и она показала на кнопочный мобильный, лежавший на лавке возле её ноги.
Именно мобильный Вострицкому и был нужен.
– А домашний телефон есть? – спросил он.
– Домашнего нет, – ответила бабушка. – В очереди стояла, но так и не провели.
Вострицкий, стараясь не напугать кур, бережно присел рядом с бабушкой, поставив автомат между ног.
Откуда-то обнаружил в кармане семечки, которые сроду не грыз – и мягким движением бросил курам. Те встрепенулись, но, присмотревшись, заинтересовались.
Вострицкий достал свой мобильный и показал бабушке:
