В домике, почувствовал Вострицкий, новый дух успел выжить вчерашний запах пыли и запустения. Теперь чувствовалось, что здесь обитают теплые, потные, здоровые мужики, питающиеся тушёнкой, курящие табак и вооружённые.
– Командир, – позвал с чердака Лесник. – Там старуха кругами ходит. Пропалила, что мы здесь. Но зайти стесняется. Может, на подвал её посадим?
Вострицкий решил не таиться.
Выйдя из домика, открыл калитку, окликнул, не особенно высовываясь:
– Меня ищете?.. Извините, я не спросил, как вас зовут, и сам не представился.
Калибр, чуть ухмыляясь, неприметно вышел за Вострицким следом и стоял, невидимый для бабушки, возле забора со спичкой в зубах.
– Сынок, сердце не на месте, – сразу заговорила заготовленными словами бабушка, подходя к Вострицкому. – Христом Богом клянусь – не буду звонить никому. Вот я принесла яичек. Если вам готовить нужно, или постираться – пришли ко мне своих солдатиков… А то боюсь: дочка будет искать меня – не застанет, разволнуется. Она знает: я телефон ношу при себе, всегда беру. По три раза на дню звонит.
– Ещё не звонила сегодня, – сказал Вострицкий.
– Отдай, сынок, а то я извелась уже. Вот ведь старухина привычка: жизнь жила без него – и ничего. А теперь ты забрал – как ниточку порвал. Я на него смотрю, и то вроде как с дочкой разговариваю. Про внучков раз спрошу, два спрошу. Он помолчит-помолчит, да зазвенит. А ты – чего ты его носишь, не ровён час обронишь где…
Вострицкий взял яички – они были увесисто, горкой сложены в старое решето, – и передал их Калибру.
Тут же достал телефон и вернул бабушке.
– Не скажете, как зовут-то вас? – повторил.
– Так и зови, сынок: бабкой, – ответил она. – Я откликаюсь… – и тут же, пока не передумал, заторопилась. – Спасибо, сынок. Христом Богом клянусь, – широко перекрестилась, – не выдам никого. Дочка в России – сам подумай, как я могу вас выдать.
– В России тоже разные люди живут, – сказал Вострицкий.
Бабушка быстро сморгнула и ничего не ответила, словно он поймал её на обмане.
“А дочка-то, похоже, – догадался Вострицкий, – не за нас болеет…”
– Поверю вам, – сказал он бабушке. – Но сюда больше не ходите, ничего не носите, живите, как жили. Если стрелять будут – сразу в подвал забирайтесь, в окно не смотрите. Свист услышите – и сразу в подпол. Держите подпол открытым. Досочку сверху бросьте, чтоб не упасть случайно, и… Вот так.
– Спаси Бог, сыночек, спаси Бог. Стреляет то в одной стороне, то в другой, и во мне отдаётся, то слева, то справа. А сюда не падало. Отмаливаю пока. Ещё помолюся. Спаси Бог, спаси Бог.
Бабушка ушла.
Вострицкий тихо прикрыл калитку, и посмотрел на Калибра, так и стоявшего с яйцами в руках. На яйцах были заметны налипшие соломинки.
Калибр продолжал молча улыбаться, но спичку выплюнул.
– Видишь же, что не врёт, – как бы в оправдание сказал себе Вострицкий.
– Не знаешь ты малороссов, – беззвучно засмеялся Калибр. – Малоросс никогда не врёт. Просто малоросс может передумать. Бабка тебе сегодня сказала святую правду. А на завтра правда поменяется – и она искренне не поймёт, в чём её вина. “Всё же другое теперь!” – так скажет.
Вострицкий с новым интересом вгляделся в Калибра.
Он не в первый раз уже подмечал, что местные – по типу своему философы, склонные к отвлечённым размышлениям и неожиданным выводам.
– Так ты сам малоросс, верно? – спросил Вострицкий, постаравшись, чтоб задаваемый вопрос не прозвучал обидно.
– Спрашиваешь, будто про болезнь какую, – всё равно засмеялся Калибр. – Конечно, малоросс. Я и русский, и малоросс, и казак. И Бог ещё знает кто. Пойдём яишню делать. У меня сало есть. Помидорчиков бы ещё… Ой, аж слюна потекла.
Это было второе подразделение, где служил на этой войне Вострицкий, и он в очередной раз поймал себя на простой, но удивительной мысли: при ближайшем рассмотрении почти все ополченцы оказывались на редкость добры и жизнелюбивы.
И некая, касающаяся больших политических вопросов, ополченская наивность только подтверждала общее впечатление. Оттого, что наивность эта – взрастала на вере в саму возможность существования истины и добра.
Они считали себя носителями правды объёмной и важной настолько, что их конкретная жизнь на этом фоне становилась почти невесомой.
Вострицкий пытался возвратить своим суждениям скептическую трезвость и несколько раз едва ли не осаживал себя: “Успокойся. Они просто люди. Перестань подозревать в них ангельскую природу. Иначе разочарование будет очень болезненным”.
“Ну и что, – отвечал сам себе. – Ну и что”.
Мороз дружил с ополченцем с позывным Гарь – и если Мороз был белес, то Гарь тёмен до такой степени, что казался разрисованным акварельной кисточкой: слишком тёмные брови, совсем чёрные усики, угольные волосы. Он тоже был деревенский.
Эта пара страдала от безделья больше остальных – оба норовили что-нибудь неприметно поправить то в доме, то во дворе: просто порядка ради.
Латку забора Вострицкий ещё стерпел, но, когда Мороз с Гарью полезли латать крышу, настрого приказал залечь на матрасы, и больше, без особого указания, не шевелиться.
