Призывники этого типа были все, как один, мелкими и недокормленными, с плохими зубами. Некоторых из них отличала явственная сутулость, дополненная недоразвитой грудной клеткой. Другие перекатывались на ногах, имеющих форму почти идеального колеса. Третьи имели руки настолько короткие, что едва ли ими было возможно почесать живот.
К службе все они, кажется, были не пригодны по самым объективным причинам, но, тем не менее, служили.
При этом почти все они были дерзкими и безжалостными. Наряду с отсутствием простейших представлений о милосердии и товариществе, заодно они были лишены и страха, – что сразу выводило их из состава низших представителей человеческого вида на вершину иерархии.
Вострицкого в первые армейские дни, недели и месяцы, спасало – хоть и не всегда, – не столько то обстоятельство, что он был слишком высок, безусловно ловок, и по-настоящему силён, – а то, что не имел при себе ничего дорогого. Тогда как обладатели, скажем, часов, – лишились этих самых часов, – а некоторые ещё и зубов – обескураживающе быстро.
К тому же, происходил Вострицкий с тех же окраин, что и этот человеческий подвид: Бог миловал его, не дав московской прописки.
Но, главное, в критические моменты – когда Вострицкий был уже готов к поражению и бесславной погибели, – по причине неслыханной Господней щедрости, ему выпадала возможность переныкаться. Причём не раз или два – а минимум дюжину. Что на какой-то момент даже утвердило Вострицкого в мысли об особом Господнем замысле, касаемом его.
С той самой поры Вострицкий втайне знал, что ничего сопоставимого с русской армией в ближайшей перспективе ни одна страна не предъявит: по крайней мере, если рождённых нашей провинцией сыновей хоть как-то вооружить.
Однако конфликта с Худым Вострицкому всё равно было не избежать.
В очередной раз валяя дурака, Худой навёл свой, наверняка у кого-то отжатый ПМ с глушителем, на Аиста и приказал, неприятно оскалившись: “Скачи, боец!”
Аист, почти на птичий манер, взмахнул руками, не зная, как бы остановить эту шутку.
Вострицкий давно дожидался той минуты, когда в разговоре с Худым правда будет безусловно на его стороне, и вот момент настал.
– Худой! – крикнул он так, что, показалось, звякнула ложка в кружке. – Отставить!
Тот, хоть и не слишком быстро, опустил пистолет.
– Ещё раз увижу, что ты навёл оружие на человека, – твой ПМ будет мой, понял меня?
– У меня обойма – вот, – продолжая скалиться, хоть уже и не так весело, ответил Худой, и действительно показал обойму, зажатую в левой руке.
– Мне по херам, где у тебя обойма. Я тебе сказал, – отрезал Вострицкий. – Спрячь ствол.
Худой подчинился.
Вострицкий, не подавая вида, ликовал, хоть и с трудом сдерживал сердцебиение, искренне опасаясь, как бы Худой не заметил его очевидного нервяка.
Худой в тот вечер был если не задумчив – Вострицкий сомневался, что он способен был о чём-то задумываться, – то хотя бы смирен.
С Вострицким Худой пару дней не разговаривал вообще, и даже не смотрел в его сторону.
Вострицкого это вполне устраивало.
Так прожили неделю.
Хотя сигареты запасали на две, все запасы скурили в первые десять дней; хавка тоже заканчивалась.
Мороз с Гарью и тут проявили смекалку – смастерили луки, и один раз добыли куропатку.
Вострицкий был удивлён, и втайне даже рад, но, увы, пришлось – снижая голос до хрипа, – наорать:
– Вы, мать вашу, ещё охоту на джипах тут устройте, охереть! Совсем ошалели?
– Командир, мы ползком, точно не пропалились, – оправдывались деревенские. – Из лука же.
– Я эти луки поломаю вам о бошки ваши, бляха-муха! – заставлял себя почти рычать Вострицкий, хотя сам всё косился на куропатку.
К вечеру её, конечно, приготовили.
– Чтоб больше ничего подобного! – уже с улыбкой нудел Вострицкий, держа самый мясной кусок, поднесенный именно ему. – Я прошу, слышите?
Все послушно кивали – особенно Соха, который вообще был ни при чём.
Изо дня в день ополченцы старались сидеть на своих местах безвылазно – и даже меняться стали реже, чтоб не светиться лишний раз.
Проверив рации, больше ими ни разу не пользовались: чтоб не перехватили.
Меню всё-таки смогли разнообразить, обнаружив соленья в подполе дома отбывшего селянина Царенко.
– Командир, всё равно ведь за год всё скиснет, – почти заискивая, просил Калибр, которого бойцы совместно выслали на переговоры.
Вострицкий позволил себя убедить.
Огурцы показались бесподобными и буквально опьяняли.
Всегда, на любые выезды, бравший сигарет вдвое больше, чем того требовали самые щедрые расчёты, Вострицкий стал на второй неделе сидения обладателем в своём роде золотого запаса.
Он дождался дня, когда Худой, набрав воздуха, попросил:
– Не угостишь… сигареткой? Нечего курить совсем. Хоть траву жуй.
Вострицкий молча дал ему три сигареты. Мог бы подарить и целую пачку – но подобную щедрость Худой оценил бы как подкуп. К тому же, пачка у него бы кончилась за день.
Вечером, закинув ноги на балконную перегородку и приладив кружку чая на грудь, Вострицкий курил и думал, что счастливей, пожалуй, не был никогда.
Только в одном он не признался б никому.
