Вострицкий снова оглянулся к Гари.
Лежавший под ним человек был на спине – значит, стрела уже сломалась, и, скорей всего, вошла глубже. Гарь склонился над ним так низко, словно не только душил, но собирался вгрызться зубами в щёку. Умирающий всё слабее и невпопад елозил ногами.
Вострицкий извлёк свою рацию.
– Соха, приём, – вызвал он.
– На связи я, – Соха всё так же тяжело дышал.
– Выкатывай колесо, – велел Вострицкий, и, убрав рацию от лица, попросил. – Гарь, отставить! Хорош!.. Иди лучше Сохе помоги. Худой, где твой автомат?
Гарь медленно, словно у него свело всё тело, начал отпускать руки и разгибаться.
– Дома оставил, где, – не оглядываясь, ответил Вострицкому Худой; он, наконец, нашёл в чужой разгрузке сигареты и тут же закурил. – Куда бы я с автоматом да в бронике пополз, – пояснил он. – И разгрузка там же. Окошки такие – хер вылезешь. Сейчас схожу. Что, едут уже? – он, наконец, быстро оглянулся.
Вострицкий посмотрел в ту сторону, где дорогу давала петлю, и увидел бабушку, вышедшую со своего двора.
Она смотрела на них. Взгляд её показался Вострицкому бесстрастным.
Присев на колено, Вострицкий поднял валявшуюся в пыли рацию.
Худой начал ворочать раненого, пытаясь снять с него разгрузку. Изредка раненый слабо взмыкивал. Голова его безвольно болталась.
Вострицкий толкнул Худого в плечо:
– Отойди.
– Разгрузку заберу ща, – ответил Худой недовольно.
– Отойди, говорю. Минуту. Сейчас заберёшь.
Худой отодвинулся.
Раненый смотрел в самое небо затуманенным глазом, – второй был совершенно залит кровью, – и часто дышал. С его лба непрестанно текло красное.
– Позывной! – выкрикнул Вострицкой, наклонившись над ним и крича в пробитый лоб, словно слух теперь находился там. – Позывной твой! Скажи – и антишок вколю!
Человек продолжал дышать, не реагируя.
Дыхание его пахло коровьим молоком.
– Матери передам! – выкрикнул Вострицкий первое, что пришло в голову. – Мамке твоей!
– Рамен… – кажется, так ответил раненый.
– Как? – переспросил Вострицкий. – Как, повтори? Рамен? Авен? Аллен?
Вострицкий взял человека за челюсти и чуть потряс, словно слово могло выпасть изо рта, как из копилки.
Тот больше не отвечал.
Вострицкий тут же, принимая спонтанное и не самое умное решение, приблизил рацию к лицу и, выжав тангенту, произнёс, как бы отвечая на вызов:
– Рамен на связи…
Несколько секунд длилась тишина, прерывавшаяся только дыханием умирающего.
Второго Гарь, похоже, успел задушить.
У Худого даже острый кадык напрягся – он сидел совершенно недвижимо, с беспощадно зажатой во рту сигаретой. Сигарета слабо дымила. Дымок вился у самого лица. Ветра не было совсем.
– Оса Водяному. Слышу тебя, – прозвучало на всю, казалось, улицу.
Вострицкий досчитал до трёх, выжал тангенту и произнёс:
– Оса, как слышим? Всё чисто.
Вострицкий медленно опустил руку с зажатой рацией, словно та была слишком тяжела.
Прошло не менее десяти секунд.
Вострицкий всё это время думал одно слово: “Догадались”.
– Принято, – ответили ему.
Калибр быстро уволок двоих погубленных дозорных к ним во дворик.
Худой оттащил третьего, раненого.
Уже во дворике хлопнул выстрел: ПМ.
Образовавшийся в проёме калитки Худой, убирая на ходу пистолет, позвал Вострицкого:
– Слышь, командир. Давай я их машину подгоню и поставлю прямо… Вот на въезде. Я ключ нашёл в кармане у него, – и показал зажатый в левой руке ключ.
Вострицкий, ещё не поняв замысла, кивнул.
Единственное, о чём он успел подумать, – что Худой впервые назвал его “командиром”.
– Делай, – сказал Вострицкий, но сам посмотрел на Калибра, ища совета: верное, не верное задумал Худой?
Калибр махнул рукой: да пусть!
– Движутся, – передал по рации Чёткий. – За БМП – “Неваляха”. И всё.
“Неваляхой” называли “Ниву”.
Вострицкого жестоко потряхивало.
“Видно же их с наших позиций наверняка, – подумал он с мукой. – Взяли бы да накрыли тварей. Внаглую ведь идут, скоты… Это же серая зона!”
Мимо пролетела “четвёрка” – Худой едва не врезался в бетонное колесо, которое катили Соха и Аист, – но, с визгом затормозив, объехал его и поставил машину чуть впереди.
Вострицкий решил не возвращаться назад, но, зачем-то пригибаясь, побежал в зелёнку, к позиции Мороза.
Калибр поспешил за ним.
Неподалёку от позиций Мороза было оборудовано два места с хорошей видимостью для наблюденья и стрельбы.
Калибр сразу же улёгся, и выложил перед собой две гранаты.
Но Вострицкий продолжал стоять за деревом, потому что видел Худого, так и оставшегося на водительском сиденье “четвёрки”.
Через минуту “Нива”, БМП и внедорожник-тачанка – с пулемётом позади, – достаточно спокойно припарковались на площадке возле деревни.
Внедорожник развернулся, направив пулемёт в сторону домов.
С пассажирского сиденья “Нивы” тут же выпрыгнул человек и что-то крикнул.
Вострицкий догадался, что он поприветствовал Худого, который всё это время, развалившись на откинутом водительском кресле, так, что лица его было не разглядеть, махал в открытое окно “четвёрки” своей мелкой ладошкой.
– Мороз, огонь! – скомандовал Вострицкий.
Все знали, что выстрел с “трубы” должен быть первым.
