Вострицкий некоторое время вглядывался в Калибра, и, тяжело выдохнув, попросил:
– Заводись. Грузите Аиста. Ничего не забудьте…
– Есть, командир, – сказал Калибр, и быстро пошёл, а потом побежал в сторону базы.
– Мороз! – позвал Вострицкий. – Соберите оружие и документы…
– Да какие там документы, – сказал Мороз.
– Ну жетоны. Собери что-нибудь. Пять минут тебе, – сказал Вострицкий, глядя на носок собственного ботинка, измазанный в крови.
Не оглядываясь, он пошёл в сторону базы за своим рюкзаком.
Случившееся с Аистом казалось нелепым и подлым.
“Что я сделал не так? – спрашивал Вострицкий. – Что?..”
Дорогу ему пересекла курица.
Во дворе их базы он встретил обескураженного Калибра. Впервые видел его таким.
– Командир, – сказал Калибр, сглатывая слюну. – Бусик всё. Сдох.
– Как? – не понял Вострицкий.
– Да я говорил им, – здесь Калибр выругался длинно, но почти жалобно. – Говорил им! – повторил Калибр. – Комбату говорил!
– Не заведёшь? – спросил Вострицкий спокойно.
– Здесь нет. Надо тянуть отсюда “бусик”. Там починю.
Ничего не отвечая, Вострицкий зашёл в домик.
На подоконнике лежал украинский роман, который он несколько раз начинал читать, но всякий раз забрасывал.
“Надо забрать”, – подумал Вострицкий.
“Ты ошалел? – спросил себя тут же. – Делом займись”.
Усевшись возле стола, Вострицкий поднял с пола тарелку и поставил на стол. Сам же уронил, когда бежал сверху.
Наконец, вызвал командование.
– У нас сломан транспорт, – сказал, дождавшись ответа. – Вывозите нас. Либо возвращаемся пешком.
На той стороне замолкли.
Вострицкий сидел на месте, не шевелясь.
Достал из одного кармана пачку сигарет – оказалась пустой. Из другого – опять оказалась пустой.
Всё-таки кончилось курево.
Послышались шаги: сверху спускался Чёткий. Увидев Вострицкого, он остановился.
– Займи позицию, Чёткий, – сказал Вострицкий. – Наблюдай. Пока никуда не едем.
– “Четвёрка” же, – подсказал Чёткий. – Она ж на ходу.
Зашёл в домик Калибр – со всё тем же виноватым лицом.
Вострицкий оглядел его и спросил:
– Калибр, а чего по нам не насыпают?
– Добробат заезжал, – сказал Калибр. – Видел нашивки? Без прикрытия армейцев работали, видимо… Но, если ОБСЕ к нам не собирается, – погоди. Всё сейчас будет.
Когда за ними явился крытый брезентом грузовик – водитель и с ним Велосипед, – они уложили Аиста в кузов, и туда же забросили его вещи.
Не особо раздумывая, Вострицкий задвинул следом и свой рюкзак.
– Кровь же, – сказал Соха Вострицкому. – Измажется…
– Загружайся, – велел ему Вострицкий.
Соха безропотно забрался к водителю грузовика на пассажирское сиденье.
Худой сидел за рулём “четвёрки”, явно ощущая эту машину своей.
Велосипед быстро осмотрел место боя и, вернувшись, уселся в “четвёрку”, чтоб показывать Худому дорогу.
Калибр попробовал было уговорить водителя грузовика потянуть “бусик”, но тот отказался.
“Четвёрка” тронулась первой.
Вострицкий не нашёл себе места в салоне грузовика, но выгонять никого не стал, а легко запрыгнул в кузов, и, загнав свой рюкзак в правый верхний угол, улёгся на него головой.
Полог задёрнули и в кузове воцарилась совершенная тьма.
Где-то рядом лежал Аист.
Грузовик тронулся.
Вострицкого начало трясти, и спустя некоторое время ему пришлось сесть. Он ухватился раскинутыми в разные стороны руками за борта.
Было слышно, как съезжает с место на место тело Аиста и его рюкзак.
Внезапно Вострицкий увидел его лицо, верней, часть лица – один открытый глаз, немного щеки, край лба.
Некоторое время он не мог догадаться, как так получилось: в кузов проник ровный луч вечернего солнца.
Вернее, отметил Вострицкий, даже два луча. С одной стороны, и с другой.
Потом стало ещё светлее: отверстий в один миг стало четыре.
“По кузову бьёт снайпер”, – догадался Вострицкий, разглядывая лицо Аиста.
Аист совсем недавно был красивым парнем, но теперь выглядел плохо.
Так вышло: многие ополченцы – взрослые, намертво женатые мужики, – бежали на войну от жён.
Когда одна половина головы уже проедена в неустанной женской работе, – но есть шанс унести оставшуюся половину, – чего ж им не воспользоваться.
…торопились, чувствуя приятный сквозняк в почти обнажённом мозгу.
Дети оставались дома.
На вопрос, обращённый к матери: “А где папа? Помню, раньше у нас был папа. Я вот фотографию нашла: это он?” – у ребёнка из рук вырывали фото; смятое, оно летело в мусорное ведро; материнский ответ звучал не по теме и удивлял, как ход конём: “Почему не расчесалась?”
Разглаженная, фотография находилась в неожиданном месте: в ящике буфета на кухне, в кулинарном справочнике, между жареными баклажанами и голубцами; нет, не потому что с фото глядел наивными глазами втайне прощённый папа, а потому что там мама неплохо вышла, хоть и сидит на коленях у этого подонка. Отрезать, что ли, его ножницами? – но непонятно, как, у него ж там повсюду руки: облапил, как свою.
Потом, много позже, сбежавший, словно бы в попытках осознать: как, за какое добро даровано ему в бомбёжках и перестрелках продолжение жизни? – вдруг вспоминал единственно верный ответ: тебя ж, дурака неубитого, ждут.
