Всё потому, что на фоне обычной семейной музыки – в оркестровке битых тарелок и перевёрнутых кастрюль, материнского крика и отцовского рычанья, – ребёнок запомнил тонкую мелодию счастья: он идёт посередине, слева мама, справа папа, – две руки в двух ладонях: раз, и через лужу перенесли.
…даже лужи не было, просто перенесли.
“Пап, ты где, я уже не могу больше одна”, – написала капитану Лесенцову дочь: словно он пошёл по её капризному требованию за пирожными, и задержался на полчаса. Но ведь они перестали жить с женой за год до его отъезда, хотя и не разводились, и ещё один год он прожил здесь.
Нет, почти полтора.
Если дочери было одиннадцать, когда он последний раз забирал её из школы, – а он забирал её всякий раз, когда мог, даже в тот год, когда расстался с женой, – значит, сейчас ей двенадцать с лихвой – может быть, даже тринадцать, если попытаться вспомнить день рождения.
День рождения – в июле. Когда жена рожала – было жарко, и водку с друзьями по поводу новорождённой пили – почти горячую.
Значит, ещё двенадцать.
“Я скоро приеду, дочка”, – пообещал он, и протянул нитку, которая вроде и не чувствовалась, но теперь, время от времени, перехватывала дыхание, и он задыхался – пусть болезненно, зато от счастья: он пообещал вернуться, и вернётся.
Дочь спросила строго: “Когда?”
Она требовала точной даты. До июля оставалось совсем недолго.
Лесенцов кое-что успел, пока собирался.
Подумал: ну, разок почудачим, и – к дочери.
Посоветовался с Командиром, тот: делай.
Они просекли щель, лаз, чтоб зайти на “промку” прямо посреди места дислокации добробата.
Карту минирования слили свои люди с той стороны.
Заходили посреди белого дня, вшестером.
Вылезли из зелёнки сразу у места.
В здании играла музыка. Из открытых окон второго этажа слышались громкие голоса – кажется, там готовили есть: пахло варёными овощами.
Возле здания никого не было.
С торца стоял одноместный, обложенный кирпичом и с железной крышей – а вдруг прилёт! – нужник. Дверь была деревянная, но обитая досками в два слоя.
Лесенцов подошёл туда прямым шагом, постучал.
– Хто там? – спросили мирно. – Плотно занято.
“Надо же, – подумал Лесенцов. – Вот эти слова будут у человека последними”, – и дал наискосок очередь, внимательно глядя на возникающие отверстия – было опасение, что внутри ещё и железный щит прикрепили.
Нет, пробило насквозь.
Тут же боец Лесенцова шмальнул с РПГ в то окно, где слышались голоса и давила басами музыка.
Страшно закричал человек – будто бы его не ранили, а ошпарили; возможно, так оно и было.
Из другого окна высунулся – Лесенцов отчётливо увидел – араб с автоматом в руках. Он не успел выстрелить ни разу – его тут же сняли, автомат он выронил, а сам завалился назад в комнату.
Пока автомат, кувыркаясь и ударившись о карниз, падал в заросли крапивы и мусорные завалы под окном, Лесенцов успел заметить, что оружие красиво инкрустировано: приклад был расписан вязью и украшен вспыхнувшими на солнце камнями.
Всё случившееся не заняло и полминуты.
По ним начали стрелять – причём сразу отовсюду, словно в нескольких местах спали люди и вдруг проснулись. Здание загудело, раздались команды – верней сказать: вопли.
“…как орут-то неистово…” – удивился Лесенцов.
Успев сделать ещё два выстрела из РПГ, они рванули обратно в зелёнку.
Каждый шёл своим, заранее выверенным, путём.
Они должны были преодолеть зелёнку до того, как обстрел войдёт в полную силу, но успели не вполне.
Казалось, что посадку прошивают сразу в десяток швейных машинок – пули впивались в стволы, и срезали не ветки – такое Лесенцов видел не раз, – а мощные суки: позади их, над ними и впереди кто-то незримый направо-налево рубил всё подряд.
Тяжёлой арты у добробата не имелось, но была ЗУшка.
Ещё через минуту послышались крики – за ними бросились в погоню; добробат тут обжился, и не пугался своей зелёнки, – но был взбешён, что к ним забрались за пазуху, в нужник, на кухню, разлили огромную кастрюлю борща, не дали хлопцу справить нужду, сгубили арабского побратима.
Шлем и броник прибавляли в весе каждые десять метров, – хотя Лесенцов был уверен в своих силах, ведь он до сих пор мог сто раз отжаться на кулаках и тридцать раз подтянуться, – но, делая последние шаги, перед тем как – сразу за зелёнкой – скатиться в овраг, где они договорились переждать пару минут, – он почувствовал себя закончившимся, издыхающим от смертного перенапряжения.
Шедшие за ними – и уверенные, что сразу после зелёнки увидят спины скатившихся в овраг и убегающих по их заминированному полю сепаров, – попали под перекрёстный огонь двух заранее установленных и спрятанных Лесенцовым пулемётов.
Это был красивый многослойный звук: ДШК и ПК перешили всё по-своему; та сторона захлебнулась, шестеро остались лежать, не успев вернуться в зелёнку; что там происходило с остальными, Лесенцов видеть не мог.
Всё это время бойцы Лесенцова, свалившиеся вместе с ним в овраг, но чувствовавшие себя отменно и деловито, проворно накидывали с подствольников в сторону отступающих.
