Толстой взял его на руки и, так же ступая по воде, вынес на берег. Школь-Ноль собирался отблагодарить своего спасителя, он уже подобрал несколько слов и составлял предложение, а когда оно получилось, не очень длинное и не очень лестное, на берегу уже никого не было.
– Где вы, Лев Николаевич? – произнес он так громко, что водитель испугался и стал нажимать на тормоз.
– Какой Лев Николаевич, что с вами? – спросил водитель и начал тормошить его за плечо.
Школь-Ноль совсем проснулся. Помассировав пальцами лоб, а затем, проведя ладонью от переносицы до подбородка, он, уже находясь в реальном мире, произнес:
– Сон мне приснился, великий, знаменательный сон, как любому великому человеку. Весь вопрос в том, что я не могу поддаться агитации, а это была агитация, не более того. Но никто этого не поймет. Где мы находимся и который час?
– Кажется, подъезжаем к Лембергу, – сказал водитель недовольным голосом, в котором сквозила и нотка раздражения.
– Гм, жрать хочу. У тебя там, в загашнике, ничего нет? – спросил Школь-Ноль.
– Вот стоит губернатор Лемберга со своей свитой, в гости зовет.
– Останови. Привет, губернатор, а где народ, почему так мало народу? Мне сто тысяч нужно набрать и увезти в Киев.
– Так все уже в Киеве. В городе никого нет, город вымер, пан Шкиль.
– А если я поеду в Волынь? – спросил Школь-Ноль.
– Там тоже никого нет. Волынь вымерла так же, как и Львов. Мне только что звонил губернатор Волыни, жаловался, что некому снег убирать, в котельную уголь закидывать, все в Киев подались оранжевую революцию поддерживать.
– О, Матка Боска, что делать? Подамся в горы, пастухов овечьих стад подбирать, – сказал Школь-Ноль, вопросительно глядя на водителя.
Если дисциплинированный и самый преданный идеям национализма депутат Школь-Ноль сразу же, как только в этом назрела необходимость, на которую указала Юлия Феликсовна, отправился на запад с намерением привезти сто тысяч манифестантов в Киев на майдан, то остальные депутаты с оранжевыми шарфами направились в один из крупных ресторанов Киева на сабантуй. Возглавлял этот поход сам Виктор Писоевич. Он в этот раз расщедрился: разрешил потратить шестьдесят тысяч долларов на сабантуй из партийной казны, которая трещала от щедрой американской помощи по всем швам.
Оранжевые заняли все залы ресторана, однако была установлена связь с самым большим столом, за которым сидел президент. Оранжевые набивали пустые желудки, а что касается пустых голов, то их заполнить было нечем: президент больше мычал, чем изрекал мудрые мысли. Однако все добросовестно молчали, ожидая, авось, что-то такое важное будет сказано лидером.
– Знаете что, друзья? У меня, как и у всякого мудрого человека, есть свои причуды. Я раньше держал их при себе, как говорится, а сегодня, после присяги на верность народу, мне вдруг захотелось заглянуть в ближайшее будущее. И я уже смотрю туда и кое-что вижу. А вижу я покосившийся дом, выбитые окна на жилых домах, а в квартирах матери кормят грудью детишек, будущих воинов вооруженных сил.
– И мы видим, и мы видим, – вскочили все сто восемьдесят народных депутатов в оранжевых шарфах.
– Сейчас я позвоню Белоконю или этому, как его, Кузько-Музько, и прикажу окружить резиденцию Кучумы и Яндиковича войсками, – наконец изрек президент мудрую мысль.
– Ура-а-а-а!
– А вы, мои лакеи, держитесь меня!
– А кого же нам еще держаться? Только тебя, только тебя. Только… ты очень устал: лицо почернело, веки опустились, голова немного повисла. Можешь закрыть глаза, покемарить, может, сон придет, – изрек Заварич-Дубарич.
– Едва ли такое счастье может мне улыбнуться. Я уже давно не сплю: думаю о нации, ее чистоте, вернее, ее очищении от всякого наслоения и даже кровосмешения. Эти браки между русскими и нашими гражданами… беспокоят больше всего. Степан Бандера, наш великий земляк, спал тридцать минут в сутки. Только это не дает мне считать себя несчастным человеком.
– Ура, – пропели депутаты. – Нам бы тоже не мешало закрыть глаза.
Самозваный президент закатил глаза и – о, чудо: перед ним предстал городской пейзаж, который казался ему теперь совсем другим, не таким, каким он видел его раньше. Это был Майдан Независимости, откуда доносился дурной запах. Это был запах фекалий, смешанных с мочой.
Почему так загадили этот волшебный, символический майдан, ведь здесь ковалась, да и сейчас куется его президентская власть. Если бы не этот рев толпы, если бы не эти взмахи рук и возгласы «Вопиющенко – так», то он не осмелился бы выйти с Библией под мышкой на трибуну, чтоб дать присягу, по существу пройти сложный процесс инаугурации в присутствии жалкого меньшинства парламентариев.
