Затем первая леди страны стала думать совсем о другом. Она составляла график поездок по Европе и Америке; пред ней вставали блестящие шумные дворцы, наполненные первыми лицами страны, тосты в честь ее мужа и в честь супруги мужа, подарки, знакомства, новые связи, шикарные приемы.
В этой блестящей суете муж забудет о существовании Юлии. Пусть она будет премьером, Бог с ней, у нее забот полон рот, она и сама станет разъезжать по миру, возьмет себе в помощники этого красавчика Кановалюка из Верховной Рады, он моложе и лучше Вити. Так что все складывается как нельзя лучше.
Мэр Киева Помеломельченко был настолько доволен разговором с президентом, что не находил себе места. Он тут же потребовал от жены бутылку и закуску, а когда она доставила всю эту благодать в срочном порядке, приголубил стакан православной, сладко потянулся и только после этого почувствовал, как разливается тепло по всему телу да наступает успокоение. Теперь он и на многочисленные звонки отвечал с удовольствием, а когда поступил звонок от директора небольшого рынка Мудиакашвили, обрадовался и сказал:
– Жду у себя дома, кацо. Приезжай немедленно: дорога каждая минута.
Уже через двадцать минут кацо позвонил во входную дверь и был встречен мэром с распростертыми объятиями.
– Это мой поздравлений с Новым годом, – сказал Гиви, доставая пачку долларов из внутреннего кармана.
Мэр как бы не обратил на них внимания, дело было уже привычным, скорее он удивился бы, если бы этого не было. Он взял Гиви под руку и препроводил в свой кабинет, слегка оттопыривая карман халата, куда сама по себе упала довольно весомая пачка зеленых.
– Знаешь, кацо, я только что говорил с президентом: великий человек, я тебе скажу, настоящий лидер нации. Так вот, лидер нации разрешил убрать часть этого дерьма с Майдана Независимости. Надо куда-то срочно их вывезти за город, а там они и сами разбегутся.
– Их уже гораздо меньше, – сказал Гиви, потирая руки.
– Да, разбрелись по избирательным участкам, но многие вернулись обратно в Киев и, хотя их палатки убрали, они, наглецы, стали подселяться в другие палатки и вместо четырех теперь там по восемь человек: друг на друге лежат. Хорошо, если парень и девушка, но ведь пошли уже и однополые пары. Разврат да и только. Надо что-то придумать и увезти за город, в те общежития, где люди жили во время оранжевой революции, это в основном галичане. Что ты можешь придумать, как это сделать? Ты же первый терпишь убытки. Это сотни тысяч долларов.
– Я пришлю автобусы, пустим слух, что всех увозят за город на хароший баня, сауна, а затем будет елка на Новый год, а затем снова на Майдан Независимости. Кричи «ура», сколько душе угодно.
– Молодец, Гиви. А я в это время пришлю бульдозеры, они все снесут, а потом и поливальные машины появятся, начисто промоют площадь, блестеть будет, как прежде. А пока там такая вонь и грязь, пройти невозможно, платок к носу надо прикладывать, дырки в носу зажимать.
– Разреши приступить к исполнений поручений, – произнес Гиви, бросая на стол еще одну пачку долларов.
30 декабря, за день до Нового года, пассажирские автобусы сумели вывезти около трех тысяч никому теперь не нужных революционеров не то в сторону Чернигова, не то в сторону Житомира, но всех выгружали в лесу, где пахло соснами, среди которых ютились жалкие домики. Их выгружали, как мусор, тут же разворачивались, чтоб привезти новую партию из Киева.
Революционеры находились в приподнятом настроении, поскольку им вдоволь давали всяких напитков, в том числе и алкогольных, но уже из кармана Гиви. Многие, кто сошел с автобуса, распределились по парам и разбрелись дышать свежим воздухом, которого так не хватало на Майдане Независимости. Однако не все имели напарниц или напарников. Вообще ощущался дефицит слабого пола.
Те, кто был свободен, и в особенности полевые командиры, тут же начали проявлять беспокойство и задавать себе вопросы: а куда нас привезли? Поневоле началось изучение местности. Оказалось, что здесь есть кухня и как раз сейчас готовят щи к ужину.
– Кто щи готовит на ужин? – поинтересовался полевой командир Дзень-Брень.
– А больше ничего нет, милок, – сказала повариха тетя Ксюша. – Обещали кашу гречневую, не привезли, сардельки тоже. Какие продукты остались, с того и готовим, али вы все, может, ужинать и вовсе не будете? И сколько вас – никто не сообчил. Триста, четыреста человек, – сколько? Мы тут на пятьсот готовим, а дальше, как получится.
Дзень-Брень затянул молнию на оранжевой куртке и пошел искать других полевых командиров. Полевой командир Брехалко, приспустив штаны, поливал высокую сосну, задрав голову, чтоб увидеть крону.
– Эй, Антон, давай соберем всех. Кажется, нас хорошо надули, подлюки, – сказал Дзень-Брень.
– А, один хрен, все равно домой надо чапать.
– Тебе-то можно, ты недалеко живешь, до Житомира рукой подать, а мне-то до Карпатского хребта, ой-йой-йой, не менее двух дней добираться. И карманы у меня пусты, ветер в них гуляет, – чесал затылок Дзень-Брень.
