Когда все было получено, грузовики опустошены, несколько полков с песнями о Вопиющенко двинулись в сторону железнодорожной станции «Умри надежда». Здесь уже стоял товарный поезд с хорошими вагонами, крытыми жестью и обитыми по бокам мелкой рейкой, окрашенной в кирпичный цвет, в коих обычно перевозили цемент, сахар, муку и прочие товары, несовместимые с сыростью в виде дождя и снега. В вагонах было прохладно, около нуля градусов, но революционеров было так много, что им приходилось спать стоя, они выпускали горячий пар не только изо рта, согревались, соприкасаясь телами. В головах царил какой-то радостный хаос, будто земля вращалась с невероятной скоростью, поезд двигался навстречу этой скорости, колеса не касались рельсов, и вообще каждый революционер летел навстречу холодной ледяной луне, и чем ближе была луна, тем становилось темнее и неуютнее. К тому же что-то жгло внутри, и пересыхало горло.
Операция с отправкой никому уже не нужных «революционеров» закончилась только за день до Нового года, когда уже были известны окончательные итоги выборов. Роман Аполлинариевич не спал всю ночь. Как никто другой он был заинтересован в благополучном завершении этого щекотливого вопроса. Нельзя было разгонять майдан, и невозможно было больше держать эту армию на центральной площади страны. Эта армия не только проедала огромные деньги, уходящие как бы из собственного кармана Бессмертно-Серого, она еще приносила убытки городским властям, в частности, мэру Киева Помеломельченко, к тому же на майдане надо было устанавливать новогоднюю елку. Плюс ко всему невозможно было убрать дурной запах мочи и фекалий, который разливался по площади. Словом, причин было так много – голова кругом.
Вдобавок один из приближенных нового президента, Бздюнченко, напомнил Роману Аполлинариевичу об инаугурации президента, которая, в отличие от инаугурации других президентов, будет происходить на этом же Майдане Независимости.
Когда тридцатого декабря Бенедикт сообщил, что к двенадцати часам последний революционер в оранжевой куртке покинул пределы предместья Киева, Посмертно-Серый облегченно вздохнул и тут же назначил свидание Бенедикту в своих апартаментах в восемь вечера.
До визита Бенедикта оставалось шесть часов. Этого времени предостаточно, чтоб проверить все мешки, дабы убедиться, сколько там еще осталось зелени. Это были инкассаторские мешки, куда Аполлинариевич заглядывал ежедневно, но так и не знал, в каком мешке конкретно сколько зеленых бумажек находится. Да и количество мешков было неопределенным. Их привозили, складывали, а пустые не всегда забирали обратно.
Вызвав помощников и секретаря, он сказал им:
– Меня нет.
– Как это нет, вы же перед нами, Роман Аполлинариевич, смилуйтесь ради Бога над нами, – произнес помощник Свистуненко.
– Да, я подтверждаю это, – добавила секретарь Оксана Расчепирко.
– Гм, какие вы у меня тупые…
– Точно, тупые, а что поделаешь, – промолвила Оксана.
– Я говорю, что меня нет для тех, кто будет спрашивать, где я, а так я на месте, но только для вас. То есть я есть, и в то же время меня нет. Поняли вы меня?
– Так точно, поняли: вы есть, и в то же время вас нет, – сказал второй помощник Мудолиз.
– Нищета! Что мне с вами делать? Вы оба – на майдан! Посмотрите, как убирают мусор, а ты, Оксана, займись переводом речей президента на английский язык. Короче, вы меня сегодня не видели.
Помощники, козырнув, удалились, а Оксана закрыла входную дверь и вернулась в его кабинет.
– Давайте пересчитаем, – сказала она.
Роман Аполлинариевич бросился скидывать мешки с полок, а Оксана принялась вытряхивать их содержимое на пол. В течение трех часов они успели дважды пересчитать, и оба раза не точно, потому что суммы отличались одна от другой. Первый пересчет показывал цифру в сто восемьдесят семь миллионов, а второй – в сто восемьдесят девять миллионов долларов.
– Двух миллионов не хватает, – мило лгал Роман Аполлинариевич. – Президент уволит меня, ведь он знает, куда каждая копейка израсходована.
– Я не брала…
– Я на тебя и не подумаю, как можно? Ты, я знаю, честная девочка, ты умница и ты… только даешь, но ничего взамен не берешь. Никто с тобой сравниться не может. А теперь… оставь меня одного. Ко мне должен прийти Бенедикт.
– О, знаю, этот бугай… экая противная рожа.
Только Оксана вышла из кабинета своего начальника и открыла входную дверь, как загремел ботфортами Бенедикт Тянивяму. Он держал две полные сумки в одной руке, а другую держал у виска, как старый служака в милицейском мундире.
– Я к шефу, – сказал он, – а если шефа нет, расположусь у тебя здесь. Возражать не будешь? У меня в этих сумках всего полно.
Оксана только улыбнулась, а потом широко распахнула дверь начальника и отступила на шаг назад, давая возможность пройти этому быку.
Роман Аполлинариевич широко раскрыл объятия гостю и трижды поцеловал его мимо щек, прикладывая щеку к щеке.
– Ну, садись, дорогой, – предложил хозяин.
Бенедикт вытащил все из сумок и разложил на столе. Там были вина, коньяки, закуски.
