А тут к власти рвется Болтушенко. Хитрая, сучка. Надо помешать ей в этом, во что бы то ни стало. Может, аварию ей подстроить? А вдруг она лишь рисуется, цену себе набивает, а в ответственный момент скажет: «Петя, я передумала, не женское это дело, иди ты, становись премьером, ты же мужчина все-таки. А баба есть баба: ее дело кухня, пеленки, подгузники и нескончаемая радость в постели. Женись на мне и баста».
Эти мысли сверлили его мозг даже тогда, когда он вошел в полупустой зал Верховной Рады, где выступал Курвамазин, страстно доказывая, что лошади как гужевой транспорт имеют право на жизнь, поскольку надвигается энергетический кризис и Россия снова может увеличить квоты на нефть и газ. Голос Курвамазина надоел всем хуже горькой редьки, и всякий раз, когда он выступал, а выступал он по тридцать-сорок раз в день, все демонстративно закрывали глаза, а кто-то даже не стесняясь похрапывал.
Ни Вопиющенко, ни Болтушенко в зале не было. Что это могло значить? Никто не обратил внимания на депутата и магната Пердушенко, и потому он спокойно прошел к своему креслу, дважды ущипнув певичку Белозирко за плечико, она негромко хихикнула и даже сказала: да ну тебя! Он сел напротив, но в следующем ряду, и уставился на ее покатые плечики.
Певичка Белозирко, рано растерявшая свой скромный талант, нашедшая пристанище на политическом Олимпе, долго кочевряжилась, но все же дала согласие на поездку по Крещатику в обществе своего коллеги Петра, а затем посетить дачу финансиста. А уж потом, как всякий человек, имеющий хоть какое-то отношение к сцене, раскрепостилась и дала волю своей буйной натуре. Она то пела, то произносила речь, как будто находилась на трибуне. Да и глупо было бы отказываться: как ни сладка власть, приносящая деньги, как ни хороши деньги, дающие власть, но никогда нельзя сравнить вкус пчелиного цветочного меда со свекольной сердцевиной, из которой добывают сахар.
Потом было все как в песне. Но не как в песне Селин Дион или Марая Кэрри, а как в песне Белозирко – навеселе, на радостях, на какой-то такой струне, которую как ни натягивай, все равно бренчит, отдает скукой и… надоедает.
– Меня ждут великие дела, – произнес Пердушенко, напяливая на себя мятый, давно не стиранный халат и направляясь в душ.
Белозирко, напевая прощальную песенку, облачилась в свои одежды, подошла к большому зеркалу и увидела довольно милое, немного мрачное личико, осененное печатью недальновидности и непредсказуемости в собственном поведении. «Не делай так больше, как бы говорило ей ее же отражение. – Если у тебя нет таланта, то у тебя есть смазливое личико и неплохая фигура, а главное, у тебя статус неприкосновенности, ты депутат страны. А у депутата страны так много возможностей: голова должна кружиться. Ты – закон, ты – все; ты – мораль, ты светоч эпохи. Иди, готовь речь и выступи с трибуны в защиту лидера нации. Если тебя как певицу не оценили, то как оратора оценят: трансляция заседаний в Верховной Раде по всей стране и по всему миру. Вперед, Белозирко!»
Она уже оделась, причесалась, припудрилась. А сумка, где сумка? Вот беда-то. Она подошла к кровати, откинула покрывало и увидела свою сумочку не в изголовье, а в ногах, невероятно мятую, почти жеваную; должно быть, Петя, старательно работая, нещадно мял ее босыми ногами и поцарапал нестрижеными ногтями. Петя, конечно, мужик что надо, однако слишком груб, он попросту кобель и целоваться не умеет. Никакой поэзии: животная случка, способная вызвать только разочарование, если не отвращение. Никогда-никогда больше я не должна попасться ему в лапы. Дура! Невыносимая безмозглая дура, так мне и надо. И даже мало того. Ему следовало надавать мне по морде и выдернуть клок волос во время страсти, когда он рычал как бык.
Прижав сумочку локотком, она уже двинулась к входной двери, как вошел высокий жеребец в распахнутом халате, нарочито демонстрируя свою безжизненную плоть, так похожую на лошадиную после случки.
– Ты куда?
– Я должна подготовить речь в защиту лидера нации, потому я спешу.
– Возьми, – предложил Пердушенко, кидая ей пятьсот долларов.
– Убери это. Я не продаюсь. Свой поступок я оценю сама, он дороже твоих грязных денег. Ты – бирюк, ты чучело огородное. Я никогда, никогда не приду к тебе больше. Скажи водителю, чтоб отвез меня домой.
– Сама доберешься. Ты слишком воображаешь, посредственная певичка. Голос совсем пропал, вот почему ты сменила сцену на трибуну Верховной Рады. Кончится твой срок, и ты превратишься в обычную, никому не нужную дурнушку. Пока! Увидимся в Верховной Раде.
Певица закрыла за собой дверь и растворилась в уличной толчее, а Петр Пирамидонович снова вернулся в ванную и стал внимательно рассматривать свою плоть, с которой творилось что-то необычное, во всяком случае, то, чего раньше не было.
