Обруч становится невыносимо холодным. Кажется, что глазные яблоки сейчас станут льдом. Язык уже сковывают ледяные иглы. Нужно содрать обруч и идти обратно. Или позвонить. Не звонить никому. Катя царапает виски, пытаясь сковырнуть украшение. Но понимает, что обруча нет.
Катя встает ровно и пытается сделать глубокий вдох. Легкие не вмещают в себя воздух. Вокруг только эта деревянная рыжая арматура. Это сон, нужно взять нож и полоснуть себя по руке, чтобы проснуться. Она резко чертит глубокую линию на сгибе. Руке становится горячо. Но рука отдельно. Катя не чувствует боли.
42
Самое поганое дерьмо, данное нам в воспоминаниях и ощущениях
– Катюха. Кать.
– Бляяяя, что это
– Щас. Хлебни вот. Щас потихоньку.
– Димка, это как вот такое? Это что вообще?
– Минуту потерпи, муть пройдёт. Я чуть не сдох тоже поначалу. Щас глаза откроются. Только за машиной как теперь.
Глаза и правда открылись. Сосны в лесополосе торчали в вызывающем омерзение порядке. На трассе белым и красным горели бегущие огоньки. Автомобили без помех летели по ней в обе стороны. Катя попыталась сесть на земле и со стоном опрокинулась обратно. Руки и ноги вроде были на месте и двигались.
– Мы в сосну вылетели, что ли?
– Да если бы. Тут погань какая-то, Кать. - Дима сидел на корточках в очень печальной позе - положив подмышки на колени. Всегда довольная рожа вдруг разом обвисла и зеленела почти материально. Сигарету он вертел между пальцев.
– Я тебя печеньем угостила, а потом?
– А потом сомлела. Я к обочине прижался, ты выползла и совсем упала. Тут и меня накрыло, ручной дернуть успел, хорошо.
– Да чем накрыло-то? Я вот помню…
– Нет. Потом. Я вот тоже помню. Хватило.
– Дим.
– Сказал, потом. Щас насущное. Ты оклемалась, уезжаем. Только вот тут это. Я к машине подойти не могу. Оно снова накатывает.
Катю зябко затрясло. Яркий матовый ледяной режущий свет между ржавых столбов снова вспыхнул. Девушка зажмурилась, покрутила головой и несколько раз глубоко вдохнула. Ощущение прошло.
– Дим, пошли на трассу. Стопанем кого, и домой скорее.
– Машину не брошу. Я за неё четыре косых грина отдал.
– Так это когда было, – через силу улыбнулась.
– Но было же. Ты чо, это ж Краун, девяносто пятого. Он без меня всего два года ездил. И то по Хоккайдо. Это щас одноразовые у вас авто. Как гондоны, пардон муа.
– А они тоже многоразовые бывают. С шипами.
– Да всё у вас одноразовое. Кстати, тебе вроде полегчало?
– О. Точно.
– Вставай тогда. Пойдём. Подстрахуешь.
Катя и Дима поднялись в полный рост, поддерживая друг друга. Пошатывало. Когда-то бывший серебристым и роскошным Краун стоял метрах в двадцати от них ближе к соснам.
– Я щас по шажочку к нему. Ты за мной, тоже по шажочку, и за ворот держи. Млеть если начну, дергай вниз и по диагонали. Назад упаду.
– Давай, может, наоборот? Я легче.
– Тебя раньше взяло тогда. Сзади находись.
Катя приняла обговоренное церемонией положение в кавалькаде, и они медленно двинулись к машине. Десять шагов.
– Сладкая?
– Уже шутишь, жиробас.
– Чувства нежные выражаю. В доступной мне форме, хвала всеблагому за маленькие приятные дары. Открываю, внимание.
– О, дошли. Опять заболтал, чертяка языкатый. А теперь чего внимание. Садимся, заводи, поехали.
– Да не плохеет на ровном месте двум сразу, Катюха. Вдруг газ, или ещё какая холера. Салон гляну, потом отчалим.
В салоне было тепло и накурено. Дима держал шестьдесят в крайнем правом и молчал. Дворники периодически размазывали по лобовому редкие капли. Казалось, что звучала негромкая и невеселая мелодия. Но магнитолы в автомобиле Дмитрия не было уже давно.
– Дима. Мысли есть по происходящему?
– Ну дискурс, там, мистика, исключение.
– Да давай уже.
– Да какое давай. Эмоции одни. - непроницаемый затылок выражал это меньше всего. А глаз в зеркале заднего вида не отражалось. - Не пустило что-то. Или кто-то. Для испуга подсунув самое поганое дерьмо, данное нам в воспоминаниях и ощущениях.
– А ты что вспомнил? Или ощутил?
– А оно тебе надо?
– Надо, Дим.
Дима замолчал. Катя решила уже, что он будет молчать и дальше, но он спросил:
– А зачем?
Теперь замолкла Катя.
– Ну как, Дим... Ну, в общем, оно вот всё происходит, да? И оно вот как бы из таких фрагментов. И каждый на своём месте. Вроде. И этот надо, чтобы тоже был.
– Филолог, блядь…
– Я троечницей была. И всё равно же понял ведь, ну.
– Ладно, троечница. Исповедаюсь. Только сама понимаешь..
– Да я никому.
– Да хоть и кому. Знаешь прекрасно, что не рахат я лукум со щербетом. И не печенье черногорское. Самой тебе просто знать это будет... не очень. Предупредил, короче.
– Да.
– Тогда с древнейшей истории начну. Ты не поверишь, но я в школе учился. И был это восьмой класс. Самый по тем временам поганый, но у меня хорошо всё было. А потом Саша Панкратов приехал. Из Свердловска. Мы скорешились поначалу – столичный чувак в мухосрани, нирвана-сепультура, все дела. В гости друг к другу ходили.
– Ну это нормально же.
