– А папа мой, упокой Аллах его душу чистую, анестезиологом в цээрбэ нашей работал. Не подумай, ничего такого. Только ключи у него однажды пропали. От кабинета и от сейфа. Тогда список А попроще хранили, да. Хватился в субботу вечером, побежал сразу. Там двери настежь, сейф пустой.
– Саша попятил?
– Саша. Сам спалился, упоротый в говнище. Но это через два дня уже. А папу тогда сразу с инфарктом увезли.
– Дим.
– А я эти два дня с собой боролся. Вот умом понимал, что он сука, что идти и валить, что никак по-другому. И сомневался. И боялся, чего греха таить.
Потом Сашу в Канск, оттуда на взрослую, так по учреждениям и поехал. И пропал до поры. Папа отлежался, но сдал потом очень, да. А меня всю жизнь с этого гнездило.
Навстречу размеренно и долго шла колонна фур с узбекскими номерами. Дима опять закурил.
– Гулял я вдоль протоки лет шесть назад. Март был, холодно. Ветер, как в трубе. Помню, дурак какой-то ещё там на буере пытался, но его сдуло нахуй. А я гулял. И мужичок такой приходит, косенький. Орёт сразу, закурить, мол, дай. Ну весь засиженный такой, понимаешь - рот открыл-асфальт видать, и зубы в партаках. Присматриваюсь - Панкратов.
Он меня тоже узнал. Лыбится, о, Димасик, говорит. Какая встреча. А глазки плохие.
У меня вот очень спокойные мысли были тогда. Место глухое. Дурака на буере сдуло. Больше нету никого.
Ну я ему финку за ухо и сунул. Обтер об пуховик, и в полынью за капюшон. Ну и ушёл.
И знаешь, потом как канал по телеку переключили. Вот понял, что теперь правильно всё. Сложилась мозаика. Легче дышится. И не вспоминал до сегодня практически.
– А сегодня?
– А сегодня упал с тобой рядом, а в голове лёд мартовский. Тонкий. Прозрачный. Панкратов лицом вверх под ним. Не мертвый. Шесть лет не мертвый. Шесть лет изнутри лёд скребет.
Дима прикурил очередную сигарету от предыдущей.
– Но это я словами сказать могу. А вот чувствовалось как..
– Знаю.
– Да. Домой тебя?
– Да, домой. Давай доедем, а там решим, что дальше делать. Потому что делать что-то всё равно надо.
Ехали молча. На въезде в город встали в непонятно откуда взявшуюся пробку. Катя закурила, лениво стряхивала пепел за окно. Ей до сих пор было тревожно, но чувствовалось, что скоро должно отпустить. Пробка тревожность усиливала – ожидание всегда заставляло Катю впадать сначала в тревогу, потом в ярость, а потом в полное, но печальное спокойствие. С возрастом этап «ярость» удавалось подавлять все лучше и лучше.
– Щас срежем – в объезд рванем, а то так никогда до твоей сталинки не доберемся.
Дима свернул на Бакинских комиссаров. На улице было пусто.
– Тормозни у ларька – сигарет надо купить.
Ларёк был закрыт. Только на лавке рядом сидел пластиковый белый манекен без головы. Катя вставила последнюю сигарету из пачки между пальцев манекена, и краун поехал дальше.
Говорить совсем не хотелось, поэтому Катя просто смотрела на зыбкие проплывающие мимо хрущи. Потом уснула.
– Просыпайся, Катюх, приехали! – с деланым энтузиазмом сказал Дима.
– Пошли что ли. Чай, кофе?
– Давай чаю. Печенье, говоришь, есть? Черногорское?
Дима пытался улыбаться, получалось вымученно и ненатурально. Катя улыбаться не пыталась, потому что с неестественной улыбкой походила на вурдалака и знала это.
43
Кажется, нас не хотят
– Итак, в Додоново нас явно не хотели. Это первое. И скорее, это направленное воздействие. Не тотальное.
– Не знаю, Катя. Это проверять надо. С привлечением сторонних наблюдателей. Я пока никому не готов о наших додоновских приключениях рассказать. И тебе не советую.
– Второе. Природа воздействия? С тобой такое уже было? Со мной нет. Ну только в «Солярисе» читала. Так то - научная фантастика.
– В «Солярисе» иначе было. Корабль, космос – условия предельно иные. А тут – обычный лес. Ничем не примечательный, кроме близости Девятки и могильника. Но радиация так на людей не воздействует. Тем более, там всегда замеры проводят, и все с микрорентгенами хорошо. Даже лучше, чем в городе.
– Исключаем радиацию.
– Фуры в ту сторону ехали. И ничего им не было.
– В инстраграме с геотегом «Додоново» за сегодня уже четыре фотографии. Так что люди там живут.
– Ой, Катя, инстаграм, блин. Ладно, примем.
– По всему выходит, что воздействие точечное. Что именно нас там видеть не хотят. Но и пришибить совсем не хотят. Хотели бы – лежала бы я во лесочке с венами искромсанными, а ты… ну не знаю, они бы нашли.
– Ты все время говоришь «они». Кто «они»-то?
– Яковлев-Вайнберг и те, к кому он ездит, очевидно же.
Катя преисполнилась важностью от осознания собственной рациональности.
– Капитан Катя. Да понятно, что те, к кому. А кто эти «те»? Что они из себя представляют?
– Дим, а вот ты бы рассказал, что сам знаешь и не устраивал мне экзаменов по логике. Сам же говорил, давно Яковлева пасешь. И про Додоново что-то говорил.
– Ладно. Яковлев – фигура околокриминальная и малопонятная, компры ни у кого нет, поэтому и скачет козлом от дачки своей в Подгорном до квартирки на Батурина, а от квартирки на Батурина до большой тяжелой двери в Додоново. Скачет давно. Я его три года уже наблюдаю.
– А перестрелка?
