Выходит, в Городе Зависти хитроплеты и нашли опору. А самое страшное, что его градоначальник вступил в игру и оказался на стороне хитроплетов. Вот это удар.
Как такое могло произойти? Что такого рассказали градоначальнику, раз он занял сторону хитроплетов? Камбер мог бы донести на градоначальника, который мешает пеплоходу, игнорируя официальные эдикты, выпущенные Минхардом Проксом, но если леди Арилоу и правда открыла ему нечто изобличающее убийц, то и губернатор обратится к властям, выдвинув против Камбера собственные ошеломляющие обвинения.
Камбер со вздохом одолжил у Прокса немного бумаги и написал ответ на первое письмо.
Затем прошел к карте острова и некоторое время внимательно в нее вглядывался. Большим пальцем заслонил Город Зависти, прикидывая, как будет смотреться карта без этого города.
«Все делается из строгой необходимости, – напомнил он себе, – ради блага нашего острова». Повинуясь привычке, он принялся протирать перья, раскладывая бумаги в том же порядке, в каком их оставил Прокс, уничтожая малейшие следы своего присутствия.
Возможно, у хитроплетов все же есть, чему поучиться. Разве они не стараются не оставлять следов, чтобы потомки их не запомнили? Какие-то подвиги жили в легендах, но имена самих героев забывались. У Камбера имелась своя теория о том, что со временем все такие легенды превращаются в мифы о Когтистой Птице. Когтистая Птица – никто, он – тысяча мужей, он – последнее пристанище всех легенд. Но ведь и он, Камбер, занимается чем-то очень похожим.
Остров Чаек изменится, – уже меняется – и Камбер решил, что вся слава достанется Минхарду Проксу. Камбер сам себя удивил, проникнувшись к молодому человеку искренней симпатией. Есть такое величие, размышлял он, которое приходит лишь к тем, кто видит не все. Разум Прокса цеплялся за порядок, за мир аккуратно уложенных салфеток, регистров и должных титулований при встрече с герцогинями. Его прислужники – бумаги, по его приказу они встают на задние лапы и кружатся.
Манипулировать его разумом было одно удовольствие – такое странное сочетание огня и утонченности, логики и безумия.
«Я не должен оставаться в истории», – подумал Камбер, и эта мысль наполнила его тоскливым спокойствием.
Этой ночью луна застала изможденного наездника по дороге в Город Зависти. Его круглое и обычно светлое лицо было отмечено пятнами сходящих синяков и следами усталости.
Томки проезжал мимо одной халупы, когда его внимание привлек хор воркующих голубей. Внутри хижины, сообразил Томки, сидело множество птиц, клевавших деревянную решетку фасада. Стоило мельком подумать о жареном голубе, как вдруг раздался долгий свист, и Томки понял, что не один. К нему по склону спускалась неряшливая и очень гибкая женщина, с листом пергамента в руке.
– Привет, брат Когтистая Птица! – весело окликнула она на просторечи. Ездок взглянул на свою длинную тень и рассмеялся. Очертания скакуна и наездника, сливаясь, здорово напоминали гигантскую птицу с человеческими руками, совсем как у легендарного бога. – Добро-будь, искра фонарь дать. Огниво сырей.
Томки ухмыльнулся и, достав собственное огниво, зажег фитилек внутри фонарика. При свете бандана женщины сделалась красной; от ночи оторвался кусочек и запорхал у нее над головой, то и дело веером раскрывая хвостик.
