Весь день я бродил по городу, вспоминая вечер в Политехническом музее — это был единственный раз, когда я видел Блока. Мы пошли с Вильямсом, накануне отправки в лагеря, уже мобилизованные, в форме. Но в подъезде я потерял его, потом, с трудом пробравшись в переполненную аудиторию, нашел — и опять потерял, стараясь вдоль стены подойти к эстраде.
Блок вышел прямой, высокий, с зеленовато-бледным и как бы удивленным лицом. Оглушительные аплодисменты раздались, он отшатнулся и взялся руками за спинку стула, стоявшего посередине эстрады. Пока аплодировали, он раза два растерянно оглянулся к тем, кто сидел на эстраде — там был, кажется, Коган. Аплодисменты стихли наконец, и он начал читать медленно, как бы вспоминая строчку за строчкой… Потом, во втором отделении, он читал окруженный толпой, заполнившей эстраду, и, мне казалось, случайно попал в этот круг, занятый только собою. Он был далек от тех, кто слушал его в мертвой тишине; от поднявшейся и мгновенно погасшей суматохи, когда какой-то человек, по-видимому сумасшедший, пустил на воздух воздушный шарик с горящей веревочкой — шарик взлетел и погас; от записок, летевших к его ногам из взрывавшегося после каждого стихотворения зала. Почему он так крепко держался руками за спинку стула? Боялся упасть?
И с чувством горечи, раскаянья я вспомнил, как просидел весь вечер над трудной страницей арабской хрестоматии, в то время как Тыняновы пошли в Дом литераторов на 84-ю годовщину смерти Пушкина — слушать Блока. Пошла даже Лена, попросив меня позаботиться об Инночке, если она проснется.
Как они были потрясены его речью, с каким волнением говорили о ней! Блок был в белом свитере и читал просто и негромко, как читают дома, для своих. Юрий все повторял:
— «Веселое имя: Пушкин. Легкое имя». Как хорошо! Ах, как хорошо.
Он сказал, что невозможно пересказать эту речь. Но почему, уже когда мы пожелали друг другу доброй ночи, он прибавил задумчиво:
— Если бы прислушались к нему! Как это важно.
…Я вышел на набережную и долго сидел под развалинами Покровской башни. Великая была такой же, как в двенадцатом веке, когда строился Мирожский монастырь. Ни маленьких пароходиков Викенгейзера, бегавших в Корытово и Череху, ни больших, отходивших от главной пристани в Юрьев, ни нарядной моторной лодки богача Батова, стремительно пролетавшей с веселым пыхтеньем и стуком, ни купален…
Мы жили в одном городе, как же я, с десяти лет влюбленный в Блока, подражавший ему, сердившийся на себя за то, что не в силах отделаться от его магического влияния, — как же я не постарался сказать ему — все равно какими словами, — что мое существование неразрывно связано с ним? Почему я осмелился дерзко ворваться к Белому, а при одной мысли о встрече с Блоком все немело во мне и мысль казалась невозможной, невообразимой?
Я разделся, бросился в воду и поплыл наискосок к монастырю, который белел на том берегу, одинокий, маленький, как будто выставленный напоказ под ослепительным солнцем. Не доплыл, перевернулся на спину, и меня стало медленно сносить по течению.
Да, я видел его только однажды, но, может быть, так и надо! Стал ли «Петербург» ближе и дороже для меня после того, как я встретился с Белым? Нет, Блок недаром заранее проклинал тех, кто когда-нибудь захочет ворваться в его поэзию, в его жизнь.
Он хотел, чтобы его жизнь осталась закрытой.
…Блаженством была прохладная, свежая, вкусная вода, мягко скатывающаяся с плеч, блаженством был чистый, громадный, беспредельно раскинувшийся надо мной воздух, которым я свободно и глубоко дышал. Жизнь прекрасна — это сказал Блок.
Софья Борисовна выздоровела, Николай Аркадьевич и Лидочка отвезли ее, еще слабую, в Ярославль, а Юрий вернулся в Петроград, где через две-три недели должна была выйти в свет его первая книга «Достоевский и Гоголь».
Когда я приехал, он в распахнутой апашке и грязных белых штанах — день был жаркий — сидел у себя в кабинете, заваленном длинными узкими листами бумаги. Впервые в жизни увидел я корректуру: текст был набран по центру в длину, а по бокам — широкие белые поля для поправок. он был один, Лена с Инночкой гуляли в садике на Греческом, — и торопился: я застал его в разгаре работы.
Мне было нечего рассказывать, а он прежде всего выложил мне ошеломляющую новость: брат нашелся. Однажды, убирая комнату в ярославской квартире, Лидочка увидела на полу, подле открытого окна, полуразорванный, измятый конверт. Она подняла его — и не поверила глазам: письмо было от Льва. Он попал в плен, был интернирован в австрийском лагере «Пархим» и надеялся вскоре вернуться домой. Но даже об этом Юрий рассказал мне наскоро, скользя глазами по листу корректуры, уже испещренной непонятными пометками и значками.
— От Лидухи было письмо, Лена тебе покажет, — сказал он. — Как ты?
