И в эту минуту сдержанный, мягкий, вежливый Зощенко вдруг сказал мне с раздражением:
— Нельзя лезть в литературу, толкаясь локтями.
Наступило молчание. Слонимский и Полонская промолчали в ответ на мой вопросительный взгляд. Я лезу в литературу? Толкаюсь локтями? И передо мной — это случалось только в обстоятельствах неожиданных, непредвиденных и только поэтому сохранившихся в памяти на удивление живо, — передо мной как в зеркале появился самоуверенный, самодовольный мальчик, неизвестно чем гордящийся, заносчивый, не сумевший оценить той счастливой случайности, которая привела его в круг людей, много испытавших, научившихся мягкости, доверию, вниманию и относившихся к нему с незаслуженными мягкостью и вниманием.
Это был урок, который давало мне будущее, и во мне нашлось достаточно зоркости, чтобы его оценить, хотя и ненадолго. Немало еще прошло времени, прежде чем я сделал для себя выводы из этого и тысячи других уроков!
Я ничего не ответил Зощенко. Мы простились и разошлись.
В тот же вечер, а может быть, на другой день, надевая пальто, я нашел в кармане обрывок бумаги. Почерк был знакомый: корявый, детский. Почерк Виктора Шкловского. Записка состояла из одного слова: «Сволочонок».
После знакомства с родителями Анечки М. я почти перестал бывать у нее. Зато она часто заглядывала ко мне, а потом писала длинные письма, в которых «выясняла отношения», как это любят девушки во все времена.
Трудно было догадаться, за что она на меня сердится. Может быть, за отсутствие смелости, необходимой для решительного поступка?
Упрек был несправедлив. Меня удерживало не-отсутствие смелости, а неопределенная догадка, что наши легкие отношения неизбежно перейдут в более сложные, а для более сложных, кроме желания, которое в равной мере испытывали мы оба, нужно было что-то еще или даже совершенно другое.
Однажды, вернувшись от Анечки, я показал Юрию ее подарок — заграничную зажигалку. Он хмуро пробормотал что-то, а потом в соседней комнате с раздражением сказал Лене: «Они его поженят!»
Но опасения были напрасными. Я понимал, что, женившись на Анечке, я одновременно женился бы на ее кудлатенькой сестре, на маме с птичьей головкой и на папе; который утверждает, что в наше время не каждый имеет хлеб с маслом.
Проще было с островичкой Зиной. Но она оказалась стеснительной и. хотя я не раз приглашал ее к себе, уклонялась и не приходила.
В ответ на мои тонкие размышления о преимуществе сюжетной прозы перед орнаментальной она только кивала. Едва взглянув на ее смуглое лицо с челкой, на плотно лежавшие подстриженные волосы, на крепко ступавшие тяжеловатые ноги, сразу же становилось ясно, что она трезво смотрит на действительность, в которой определенное место займет и то, что может произойти между нами. Словом, она проигрывала в сравнении с Анечкой — беленькой, всегда взволнованной и хотя недалекой, но симпатичной.
Так обстояли мои дела, когда из Ярославля, немного опоздав к началу занятий, приехала Лидочка Тынянова.
Я не очень скучал без нее. Неясно было, что изменилось в моей жизни, когда она уезжала, но ходить, например, без нее в университет казалось мне бессмысленным занятием.
Минуты, когда я ждал ее на перроне Московского вокзала, запомнились мне, хотя запоминать было нечего, кроме того, что я почему-то немного волновался.
Лидочка вышла из почтового вагона. Софья Борисовна рассчитывала, что под присмотром служащего связи, возившего почту и посылки в Петроград, за дочку можно не беспокоиться — и ошибалась. Маленькая, в сандалиях, в чем-то легком, — было тепло, — она, улыбаясь, шла мне навстречу…
Дорогой я узнал от нее новые подробности о болезни матери. Выздоравливая, Софья Борисовна ежеминутно плакала от умиления. Все казались ей добрыми, красивыми, великодушными. Плетнев спросил ее, помнит ли она его, и она восторженно ответила:
— Конечно, помню, профессор. И Ионика помню, и Сильву.
Ионик был ночным сторожем в местечке под Режицей, а Сильва — его сыном.
Впервые за два месяца в квартирке на Петровке раздался смех: за дверью Николай Аркадьевич и Юрий, давясь и хватаясь за животы, грозили друг другу.
Лидочка была еще полна пережитым: с волнением она рассказала, как нашла на полу, под открытым окном, письмо пропавшего без вести брата. Потом были новые письма: Лев Николаевич известил, что вскоре он будет освобожден и проедет через Петроград.
— Может быть, даже совсем скоро. В октябре или ноябре.
Лидочку радостно встретили Юрий и Лена. Инна не отходила от нее ни на шаг, и сразу стало ясно, чего не хватало в доме — уюта.
На необязательный семинар по древней русской литературе мы стали ходить потому, что его интересно вел академик Владимир Николаевич Перетц. И не только интересно, но требовательно — это-то и привлекало. Кроме того, меня интересовал вопрос, который в наши дни кажется наивным. Пожалуй, его можно выразить так: «Почему, в отличие от духовной, не сохранилась светская литература древней Руси? Откуда взялся после «Слова о полку Игореве» провал едва ли не в пять столетий?»
