Рассказывая, я придумывал новые, неожиданные повороты сюжета, и мне нравилось, когда Лидочка удивлялась и начинала невольно смеяться.
Осенью 1921 года Льва Николаевича ждали со дня на день, и все-таки он приехал неожиданно: в шесть утра колокольчик у кухонной двери поднял на ноги весь дом.
Тогда я впервые увидел его: маленького роста, плотный, широкоплечий, с твердой походкой, он был и похож на Юрия, и поразительно непохож. Черные, волосы лежали плотными ровными складками на большой голове, нос короток, толстоватый лоб изрезан поперечными морщинами, преждевременными, потому что ему только что минуло тридцать лет. Юрий был изящен, и хотя от души смеялся, когда ему говорили, что он красив, но действительно был красив, в этом легко убедиться, взглянув на его портреты. О Льве Николаевиче никто бы этого не сказал. Юрий смотрел из-под прикрытых век, немного исподлобья, и что-то тайно-веселое, легкое было в задумчивом взгляде. У Льва Николаевича глаза говорили не больше и не меньше того, что он сам говорил. Его смело можно было назвать русским врачом в историческом значении этого слова. Если бы можно было наложить один на другой бесчисленные психологические портреты русских врачей с пироговских или даже гаазовских времен, Лев Николаевич предстал бы перед нами как живой, с его «готовностью во всякое время помочь страждущему по наилучшему своему разумению», с его склонностью к позитивизму и любовью к Салтыкову-Щедрину.
В лагере «Пархим» он был гарнизонным врачом и одновременно работал в инфекционном и туберкулезном бараках. Вместе с ним была освобождена Лариса Витальевна Шмидт, тоже врач, молодая женщина, которую он пригласил, проездом через Петроград, остановиться у брата.
Когда в шесть утра разбуженный дом шумно встречал приезжих, я удивился тому, как легко нашла свое место эта Лариса Витальевна в поднявшейся суматохе. Она стояла в стороне, скромная, сдернув буденовку, из-под которой густые белокурые волосы рассыпались по плечам, и, казалось, только и ждала, когда уляжется радостный шум, восклицанья, расспросы. Уже через полчаса она помогала Лене готовить завтрак, Лидочке накрывать на стол, а мне, узнав, что я ухожу на весь день, сунула несколько крепких, как железо, солдатских сухарей. Я рассмотрел ее за завтраком, хотя она то и дело бегала на кухню: она была прямая, плотненькая, с ясными, навыкате, голубыми глазами и вся как бы немного навыкате со своим желанием всем помочь, всюду поспеть и на все отозваться. С первых минут знакомства чувствовалось, что хотя она не забывает о себе, но существует все-таки для других и это не только не тяготит ее, а, напротив, кажется веселым и даже забавным.
За столом она подшучивала над Львом Николаевичем, который на нетерпеливые расспросы брата отвечал ему таким обыкновенным голосом, с таким обыкновенным лицом, точно он вернулся из очередной командировки, а не участвовал в тяжелых боях, не попал в плен и не провел в лагере около года.
Я еще не успел уйти в институт, а Лариса Витальевна была уже своим человеком в доме. Перетерла посуду, побродила недолго в большой, неуютной барцевской кухне, где на полках еще стояли никому не нужные медные кастрюли, и вдруг сказала:
— Надо ее помыть.
Когда я уходил, работа уже кипела: подоткнув юбку, Лариса Витальевна, которую все уже звали просто Лариса, терла пол и маленькими, крепкими руками лихо выкручивала тряпку над помойным ведром.
— Какая вы… — невольно залюбовавшись ею, сказала Лена.
— Ядреная, да? — подхватила Лариса Витальевна смеясь. — Это и называется «ядреная».
На нее было приятно смотреть. Я ушел с впечатлением женской прелести, свежести, силы.
Это был скучный, утомительный день, хотя начался он забавно. В арабском тексте (кажется, это была одна из сказок «Тысячи и одной ночи») встретилась страница, которую Крачковский предложил пропустить. Кто-то спросил: «Почему?» Он ответил уклончиво, с лукавой улыбкой. Можно было не сомневаться, что, вернувшись домой, вся группа возьмется за эту страницу. Взялся и я, но бросил, встретив слова, которые не нашел в словаре, — по-видимому, названия каких-то растений. На загадочной странице старшая жена шаха рассказывала о том, как ей удавалось надолго сохранять любовь своего властелина: каждый вечер она вновь становилась девицей. Предлагался рецепт. Поводы, для того чтобы изучить его, были: Гуля и Маршида-ханум, не зная, как сложится жизнь, решили, по-видимому, заранее запастись драгоценными сведениями, наш историк медицины Якубовский заинтересовался рецептом с медицинской точки зрения, а Салье, который прекрасно знал язык, прочитал страницу из естественного любопытства.
Я подивился такту Крачковского: невозможно было догадаться, что он недоволен. Едва коснувшись опасных строк, он пропустил их и сам стал переводить дальнейший текст, толкуя его изящно и свободно.
Как всегда, из института я опрометью побежал в университет на семинар Перетца и опоздал, войдя вместе с девицей, которая сказала:
— Извиняюсь.
