Этого было достаточно, чтобы Владимир Николаевич сперва передразнил ее, а потом прочел маленькую лекцию о том, почему надо говорить не «извиняюсь», а «извините» и почему гораздо вежливее ответить просто «да», чем «определенно» (он произносил «опрделенно»). И день пошел путаясь, спотыкаясь. В университете было пустовато без Лидочки, хотелось есть, два каменных солдатских сухаря только разожгли аппетит, в буфете не было ничего, кроме коржиков из мороженых овощей и кирпичного чая. За прилавком на высоком стуле сидела кудлатенькая, которая мстительно сообщила, что меня сняли с чайного довольствия потому, что я не сдал минимум за первый курс. Она была права: я не сдал латынь.
— А если сдам?
— Тогда внесем в список, — сухо ответила она.
Очевидно, мои продовольственные дела в университете связывались в ее сознании с отношениями между Анечкой и мной. Латынь читал профессор Гельвих, толстый, равнодушный, какой-то неухоженный (должно быть, одинокий), с седой бородой и огромным желтым ногтем на мизинце правой руки. Этим ногтем он пользовался как указкой: открывал книгу и отчеркивал место, которое студент должен был перевести.
Я нашел его в библиотеке и попросил принять зачет. Он согласился. Мы прошли в пустую аудиторию. Было еще тепло, никто не носил пальто, но на нем было старое, разбухшее пальто, а в руках порыжевшая шляпа, которую профессор почему-то поставил на пол.
— Нуте-с, — сказал он и спросил что-то несложное из грамматики, кажется знаменитый ut consecutivum.
У меня не было сомнений в том, что латынь можно сдать без подготовки. Бекаревич, требовательный педагог, занимался с нами пять раз в педелю, мы читали Цезаря и Овидия, писали трудные классные работы. Мог ли я вообразить, что через два-три года не отвечу на вопрос, в каких случаях употребляется ut consecutivum?
Гельвих помолчал, а потом обидно спросил:
— Вы что, в солдатах служили?
С грехом пополам я перевел какой-то нетрудный текст, и Гельвих хотел поставить мне зачет — очевидно, у него не было желания еще раз встречаться со мною. Но я поблагодарил, извинился и все-таки не дал ему матрикул: устыдился, а старика почему-то пожалел.
Гости украсили ужин своим командирским пайком, и это были не каменные сухари, а свежий, очень вкусный хлеб, яблочное повидло и тушенка — не та, которую присылала нам АРА (мы иногда получали ее в Ку буче), а настоящая, розовая.
Юрий был очень оживлен в этот вечер. Только что вышла его первая книга «Достоевский и Гоголь (К теории пародии)». Лариса Витальевна расспрашивала о ней, но сразу же стало ясно, что глава, в которой раскрывалась сущность пародии, едва ли будет понятна военным врачам. Их заинтересовало другое — самый факт, действительно необыкновенный. В «Селе Степанчикове и его обитателях» Достоевский под именем Фомы Опискина изобразил не кого иного, как Гоголя.
— И это открыли вы? Вы первый? — живо спрашивала Лариса Витальевна. — Никто прежде вас об этом не догадался? Так ведь это же великое открытие?
Юрий засмеялся:
— Уж и великое. Само по себе оно еще ничего не значит.
— Как же он изобразил? Значит, он смеялся над ним? Вы пишете, что даже наружность Гоголя описана совершенно точно.
И она взяла маленькую беленькую книжечку, лежавшую на краю стола.
— «Наружность Фомы тоже как будто списана с Гоголя», — прочитала она с торжеством. — «Плюгавый, он был мал ростом, белобрысый, с горбатым носом и маленькими морщинками по всему лицу…» Неужели Гоголь был маленький? Мне всегда казалось, что великие писатели были огромного роста. Гомер в моем представлении был не просто Гомер, а Го-мер, — это было сказано с торжественным выражением.
Лариса Витальевна была такая же свежая, легкая, как утром, когда она только что появилась. Домашнее платье шло к ней, косынка прикрывала круглые, крепкие плечи, и она расспрашивала Юрия так энергично, так живо, как будто отношения между Гоголем и Достоевским действительно больше всего на свете интересовали ее.
На другой день я понял, что в этом неожиданном интересе, в этой настойчивости было… Не знаю… Может быть, бессознательное желание уйти от себя, заслониться. В разгаре беседы она задумывалась и тут же спохватывалась со смехом, что снова задумалась, хотя для этого нет никакой причины.
Юрий положил перед собой «Село Степанчиково» и «Переписку с друзьями», решив все-таки объяснить, «почему его открытие само по себе ничего не значит».
Сперва он читал — и мастерски, а потом стал изображать: Фома Опискин вдруг появился в комнате, многозначительный, душеспасительно-скромный, вещающий, шаркающий, но с достоинством, как и подобает великому человеку.
Мы смеялись до колик, когда в высокопарный стиль стали неожиданно врываться такие слова, как «голландская рожа», «подлец», «халдей», «моська». Так было в тексте. Но вскоре был отставлен, забыт текст. Юрий стал импровизировать, и Фома получался у него современный, чем-то похожий на нашего любившего поучения управдома. «Я хочу любить, любить человека, а мне не дают человека, запрещают любить, отнимают у меня человека, — кричал он. — Дайте, дайте мне человека, чтобы я мог любить его».
