Но может быть, что-либо неожиданное случилось в день ее приезда? Лена, оставшаяся дома, когда мужчины разошлись по делам (Лидочка с Инной были в саду), рассказала, что Лариса Витальевна отлучилась куда-то, но ненадолго и вернулась расстроенная, но вскоре снова повеселела. Надеялась ли она, что кто-то ждет ее в Петрограде? Поставила ли она в этот день свою жизнь на карту — и проиграла?
Но не только записку она не захотела оставить. В больницу ее не хотели принимать, потому что при ней не оказалось никаких документов, — и приняли только по настоянию Льва Николаевича, из уважения к его военному званию.
Откуда это стремление исчезнуть, не оставив следа? Приговоренный к смерти еще владеет неисчислимым богатством, своей памятью, в которой таится бессознательная надежда. Он существует потому, что воображение отказывается признать неизбежность разрыва между существованием и отсутствием существования.
Человек, решившийся на самоубийство, стремится приблизить этот разрыв, поставить крест на своем прошлом, понять невозможность преодоления тоски, почувствовать нестерпимую жажду покончить с ней и, стало быть, с жизнью, в которой ничего, кроме нее, не осталось.
Но где же, когда же показалась в Ларисе Витальевне эта тоска? Как могли мы ее не заметить? Да что мы! Юрий, Юрий, с его непостижимым чутьем, с его уменьем угадывать тайные, скрытые движения души?
Эта история попала в мою книгу, потому что заставила задуматься о многом. С чувством изумления и беспомощности остановился я перед чужой жизнью, навсегда оставшейся нераскрытой. Рядом с моим мальчишеским честолюбием, самоутверждением, жаждой славы я невольно поставил полное отрицание Памяти о прошлом, величие скромности, обдуманное стремление исчезнуть бесследно.
Эта смерть, которую нельзя было выдумать, показалась мне фантастичнее моих фантастических рассказов.
Зима сперва раскачивалась нехотя, как в прошлом году, потом ворвалась неожиданно, с резким, холодным ветром, с колючим снегом, сразу преобразившим город. И получилось удачно, что вместо гонорара Юрий получил за книгу «Достоевский и Гоголь» воз дров.
Мы с Лидочкой получали эти дрова на складе у Биржевого моста, и, хотя возчик попался неразговорчивый, хмурый, все же и он наконец разговорился — так мы были оживлены и так много и весело болтали дорогой.
Лидочка вспомнила чью-то, кажется Зенкевича, строчку, «Святые слова — дрова». В холодной красивой белизне березы, которую мы получили, действительно было что-то святое. Я возился потом с этими дровами, вспоминая, как нам было беспричинно весело, когда мы их получали.
…Давно пора было выступить с рефератами на семинаре Перетца, и у Лидочки дело продвигалось успешно, а у меня — не очень. Среди высоких стен архивного отдела, где за стеклами стеллажей старинные рукописи десятилетиями терпеливо, с достоинством, ждали, когда к ним протянется человеческая рука, Лидочка, аккуратно причесанная на пробор, с уложенными косами, в скромном, только что выглаженном платье, обменивалась с Иваном Афанасьевичем двумя-тремя учтивыми фразами — иногда по-французски — и, не теряя времени, усаживалась за свое «Сказание о Иосифе Прекрасном».
Принимался и я, невольно вздохнув. Нельзя сказать, что меня больше не интересовали отношения между Соломоном и царицей Савской, но к сопоставлению списков, к выяснению важного (по мнению академика Перетца) вопроса о том, который же из них древнее, присоединялось что-то еще… Лидочку я знал теперь так хорошо, что почти всегда угадывал, когда она находила в тексте что-нибудь новое для своего реферата. она не улыбалась, но тень улыбки пробегала по свежему лицу. Замечала ли она, что я украдкой поглядываю на нее? Догадывалась ли о том неопределенном, но благодарном чувстве, которое я почему-то испытывал не только по отношению к ней, но и к Ивану Афанасьевичу, и к архивному отделу? Не знаю. Мы ходили сюда вдвоем, сидели рядом, почему-то я радовался этому — и только.
На каждом семинаре была своя, особенная атмосфера. У Перетца — академически-строгая, требовательная, деловая. Незаметно, но с толком он отбирал среди нас тех, кто способен охотно и с живым интересом заниматься древней русской литературой.
Совсем другая, свободная, радушно-легкая атмосфера была на семинаре, который вел Борис Михайлович Эйхенбаум. Здесь ценилась меткая шутка, остроумная, пусть парадоксальная мысль. Реферат выслушивался внимательно (а иногда и не очень), прения подчас переходили в спор, который Борис Михайлович не останавливал, но, почти не вмешиваясь, направлял, не давая уходить в сторону, возвращая к теме.
Итоги он подводил свободно, изящно, выбирая из всего сказанного мнения, которые были связаны с его взглядом, всегда неожиданным и свежим…
