Мне не хотелось есть, да это было и невозможно с моим воспаленным нёбом и гортанью. Но врач сказал, что есть необходимо, и я заставлял себя проглотить две-три ложки овсяного отвара.
Друзья приходили проведать меня, но с первой минуты встречи мне хотелось остаться одному — даже если приходил Толя Р. Я не знал тогда, что любая болезнь свяжется впоследствии с настоятельным стремлением к одиночеству и что мне всегда будет тяжело видеть у своей постели пришедшего навестить меня человека. Болезнь как бы замыкала меня, освобождала от необходимости разговаривать, благодарить, улыбаться.
В ту ночь мне приснилось, что я раздеваюсь в магазине готовых вещей, но не для того, чтобы купить что-нибудь, а для какой-то неизвестной, неприятной цели. Рядом — баня, и я думаю, что, может быть, разумнее было бы раздеваться в бане. Но приказано — в магазине, и я вешаю пиджак на крючок, а рядом пристраиваю брюки. Приветливая девушка командует мной. «Вот так, — говорит она, протягивая мне какие-то лохмотья. — Вот так».
В опорках, в лохмотьях я усаживаюсь на паперти, где другие нищие нехотя, злобно встречают меня. Все переоделись, все оставили свои костюмы в магазине готовых вещей, все пошли в баню, почему же в церкви я отвечаю за всех? Они ругаются и толкают меня. Приветливая девушка заступается, но другая, коротконогая, накрашенная, с завистью и ревностью в холодных глазах говорит мне: «Ну, все. Больше ты ее не увидишь».
Я возвращаюсь к магазину, боясь, что меня не узнают в лохмотьях. Прохожу вдоль стеклянной стены. Много дверей, но все незнакомые, а на моей надпись — «Закрыто».
Мне грустно. Закрыто? Молодой человек мелькает за стеклом, я прошу впустить меня, он долго не соглашается, потом, пожав плечами, открывает дверь. Я иду к тому месту, где повесил костюм. Но все изменилось. Брюки кругло стоят на полу, над ними в воздухе неподвижно висит пиджак с вздернутыми рукавами. Я ищу себя, но меня нет. Вот здесь должны быть руки, здесь — ноги. Пусто. Не могу найти себя в пиджаке. Молодой человек равнодушно говорит: «Я же сказал, что все закрыто»…
Задыхаясь, почти падая с постели, я услышал легкие шаги по коридору. Виденье в белом халатике бесшумно отворило дверь, и мне стало легче, когда я увидел тревожное, доброе лицо, говорящее что-то немыми губами. Я прошептал:
— Пить.
И сразу же почувствовал холодок стакана
Потом виденье исчезло, точно растаяло в воздухе, и у меня появилось занятие — ждать, когда оно появится снова. Но оно не появилось ни утром, ни днем, и это смутно связалось в сознании с просьбой, чтобы Лидочка не заходила в мою комнату, пока не очистится мое покрытое язвочками лицо.
…Поздно вечером, когда все уже ложились спать, псковская коммуна явилась после Мариинки в полном составе. Это случалось и прежде, и тогда студенты ночевали где придется, на кухонном полу, в холодной комнате, в креслах. На этот раз они пришли некстати и после разговора с Юрием ушли на Старо-Невский, к Тольке. Я был благодарен Юрию, он чувствовал, что мне никого не хотелось видеть.
Постепенно болезнь проходила, мучительные сны оставили меня, я еще кашлял, но не так хрипло, как прежде. Виденье в халатике больше не появлялось. Может быть, оно причудилось мне в сумраке белой ночи, уступавшей место полусвету раннего утра? Пузырьки на веках засохли, отвалились, мне захотелось читать, и, когда я попросил у Юрия книгу, он сказал с торжеством:
— Ага, поправляешься, олд фул Бен?
Как я ни просил, он еще долго не давал мне читать, а когда я наконец вымолил книгу, принес мне «Старческий грех» Писемского, он любил эту повесть. Теперь, когда я стал выздоравливать и спина перестала напоминать звездную карту Гейпнера, меня стали навещать друзья, и первым явился Толя Р., взлохмаченный, с синей, давно не бритой бородой и сияющими серыми глазами.
С первого взгляда было видно, что он снова влюбился, — и не понравилось мне то, что он рассказал. Лена Т. (впоследствии я познакомился с этой отчаянной, безрассудно-смелой, с загадочным вопреки своим двадцати годам — прошлым, высокой, хорошенькой женщиной) приглашала его к себе по ночам, когда ее отец, профессор-химик, спал рядом в своем кабинете. Можно было встречаться и днем, но ей нравилось ночью. Мимо комнаты отца надо было пройти в носках и вообще вести себя бесшумно. У меня глаза полезли на лоб, когда я услышал его посмеиванье, его нервный рассказ.
— А если застанут?
— Буду драться. Впрочем, отец — полбеды. У нее еще есть брат, моряк. Но он часто в плаванье. Вернется, придумаем что-нибудь.
— А если не придумаете?
— Тогда убьют, — беспечно сказал Толя. — Ты знаешь, стоит…
