Огорчалась только Лидочка, ее правдивый, огорченный взгляд иногда, как бы случайно, останавливался на мне. Старшие не только не огорчались, но, без сомнения, были довольны. Проходя по коридору, я случайно услышал обрывок разговора. «Не верь ему, — сказал Юрий Лидочке. — Он все врет».
С упавшим сердцем вернулся я в свою комнату: «Он все врет». Я так прислушивался к каждому слову Юрия, так старался, иногда невольно, подражать ему, что у меня хватило сил, чтобы спросить себя: «Может быть, он прав? И я действительно вру или намеренно скрываю от себя правду?» Но в его словах таился чуть заметный намек, что точно так же я мог соврать Анечке или любой другой девушке, за которой ухаживал у него на глазах. Тогда его приговор был не только оскорбителен, но поразительно непохож на то, что происходило со мной. Если Юрий прав, как же объяснить, что занятия, заботы, дела, составлявшие торопливый, стремительный день, давно связались с отсутствием или присутствием Лидочки? Как объяснить, что стоило мне, ложась в постель, дунуть на коптилку, как в темноте немедленно появлялась она? Как объяснить, что, засыпая, я видел ее, стоящую в стороне, но распоряжавшуюся чем-то важным в моем засыпании?..
Может быть, я совсем удрал бы из Тынкоммуны, если бы однажды за ужином Лена не спросила меня;
— Что это ты такой красный?
Я всегда был красный и даже зимой казался загорелым. Когда меня призывали в армию, врач обратил внимание на розово-смуглый цвет тела.
— Вы всегда такой? — спросил он.
Но в этот вечер тарелка с супом, стоявшая передо мной, то приближалась, то удалялась, а люди были как будто обведены жирной чертой. Время от времени они совсем исчезали, и я один энергично шагал по опустевшей планете.
— Э, брат, да у тебя температура, — сказал Юрий, положив на мой лоб свою маленькую, крепкую руку.
Лидочка побежала за термометром, и у меня оказалось сорок.
…Я крепко спал в эту ночь, а просыпаясь, все пытался встать и пойти — не знаю куда и зачем. Но непреодолимая сила, в которой было что-то прекрасное, мешала мне подняться с постели, и, блаженно улыбаясь, я засыпал, засыпал…
Лев Николаевич выслушал меня и ничего не сказал — он не любил лечить родных.
Потом пришел врач, похожий, как мне показалось, на палача, со своими красными губами, неприятно выделявшимися в курчавой шерсти, покрывавшей лицо. Осмотрев меня, он сказал одобрительно:
— И ладно скроен, и крепко сшит.
Но бледная сыпь, появившаяся у меня на груди, не понравилась ему.
— Похоже на сыпняк. На всякий случай установим карантин.
И он поднял вверх толстый палец:
— Осторожность, осторожность, осторожность, господа!
Все ходили расстроенные. Инночку перевели в самую далекую, нежилую комнату. Положить меня в сыпно-тифозный барак?
Лев Николаевич, через руки которого прошли сотни больных сыпным тифом, осмотрел меня снова.
— Подождем, — сказал он. — Непохоже.
И он был прав, потому что на другой день сыпь исчезла. Но очень высокая температура держалась долго, дней пять, и я заранее начинал бояться ночи, не потому, что терзался бессонницей, а потому, что никогда еще меня не преследовали такие страшные сны.
Позвали другого врача, и он, едва взглянув на какой-то пузырек, появившийся за ухом, сказал, что у меня не сыпняк, а самая обыкновенная ветрянка.
Ветрянкой болеют дети до десяти лет, и обычно она проходит через четыре-пять дней. Но здоровенные парни с широкими плечами и грудью болеют ветрянкой, как это вскоре выяснилось, тяжело и поправляются медленно, трудно. Так по меньшей мере было со мной.
Бледная сыпь вернулась, превратившись в розовую, быстро покрывшую все тело. Во рту, на веках, в гортани, бог знает где еще появились пузырьки, крупозный кашель стал душить меня, впервые в жизни я испытал удушье, когда ежеминутно казалось, что кто-то хватает за горло и сжимает все крепче, не обращая внимания на умоляющий стон. Возможность дышать была, оказывается, безграничным благом, и я не понимал, как случилось, что до сих пор я не благословлял и не ценил ее. Воспаленными глазами я разглядывал эти проклятые пузырьки, чесавшиеся подло, невыносимо, и еще подлее было то, что нельзя было чесать их — на теле могли остаться рубцы.
На спине у меня — так сказал Лев Николаевич — была звездная карта Гейпнера — так красиво назвал этот ужас некий ученый немец. Я недоумевал — каким холодным воображением надо обладать, чтобы сравнить с картой звездного неба лопающиеся пузырьки, то и дело заставлявшие меня находиться в подвешенном состоянии? Полуслепой, с разламывающей головной болью, я не позволял ухаживать за собой и особенно боялся, что в комнату войдет Лидочка, — прятал от нее обезображенное лицо, едва она появлялась в дверях.
Юрию я жаловался, что теряю время: в университете давно пора сдать минимум за второй курс, а в институте меня давно обогнала группа, уже читавшая сказку о Камар аз Замане из «Тысячи и одной ночи». Он рассердился в конце концов и спросил:
— Сколько тебе лет?
Я прошептал:
— Скоро двадцать.
— Так вот: ничего не случится, если ты потеряешь не месяц, а год. Или два!
