Монаху передали приглашение на праздничный обед. И что? Он его не принял: «Я не могу участвовать в партийных гулянках».
Ответ его меня насторожил – попахивал он враждебностью к партии. Но орден монаху полагался серьезный – орден Боевого Красного Знамени. Не вручить нельзя. Я велел облвоенкому выехать сюда, позвать монаха в горисполком, выдать ему орден и навести о нем справки в районном военкомате. Отчет облвоенкома меня просто ошарашил: оказывается, антипартийно настроенный монах поступил в монастырь 10 лет назад как капитан со справкой о контузии, а после отставки Хрущева в 1964-м представил документы о службе в звании полковника в секретном секторе ЦК партии – в канцелярии Сталина.
От сей невзначай выданной информации у Пономарева полезли на лоб глаза, а между ним и первым секретарем обкома Иваном Ивановичем возник совершенно неожиданный для последнего разговор.
Пономарев. Вы знаете, как звать этого монаха? Как его фамилия, имя, отчество?
Иван Иванович. Еще бы, знаю. Щадов Тихон Лукич.
Пономарев. Я хочу увидеть этого монаха и потолковать с ним. Завтра вернусь сюда из санатория, приеду ровно в полдень в горисполком, а вы привезете туда Тихона Лукича из монастыря.
Иван Иванович. Прошу прощения, Борис Николаевич, но монах – он же упертый и может не согласиться поехать. Мне доставлять его в горисполком с милицией?
Пономарев. Он согласится. Только пусть ваши люди скажут ему, что с ним желает встретиться не секретарь ЦК КПСС Пономарев, а Борис Николаевич Пономарев, который сменил Соломона Абрамовича Лозовского на посту начальника Советского Информбюро. Вы запомнили, как следует передать предложение о встрече?
Иван Иванович. Запомнил.
После пересказа этого диалога Евгений Петрович встал из-за стола, прошелся по кабинету ресторана туда-сюда и оглядел сверху меня и Серёгу:
– Да, друзья мои, чувствую – утомил я вас своим повествованием. Буду его в темпе, вкратце доводить до конца.
Он снова сел на свой стул:
– Вернемся в июль 1970-го. Монах Щадов приехал-таки в горисполком к секретарю ЦК Пономареву. Два единомышленника в прошлом, два некогда добрых товарища встретились спустя почти двадцать лет. Встретились с теплотой друг к другу. Расстались с прохладцей.
Тихон Лукич Щадов в монашестве, как выяснилось, следил за всем происходящим в СССР и мире. И от него входивший в высшее руководство страны Пономарев услыхал:
– Вы свергли Хрущева и прекратили его бессмысленные эксперименты в управлении – ликвидировали совнархозы и разделение парткомитетов на городские и сельские. Хорошо. Но вы точь-в-точь восстановили сталинскую систему управления, которая самого Сталина не устраивала. Вы заморозили эту систему, и ваш режим власти не может быть эффективным.
Вы сохранили верность реанимированному Хрущевым троцкизму. Вы – меценаты компартий Запада. Вы посадили на шею нашему народу так называемые социалистические режимы в Азии, Африке и на Ближнем Востоке. Вы пытаетесь распространить социализм там, где ему ни за что не прижиться, и тратите на это страшно великие деньги.
Но вы в своей стране не финансируете как должно научно-технические разработки нигде, кроме военно-промышленного и сырьевого комплексов. Вы обрекаете СССР на безнадежное технологическое отставание от капиталистических держав в машиностроении и производстве ширпотреба. Вы тупо везде почти регламентируете оплату труда и отнимаете у людей крупно-доходные стимулы, без которых не может быть прорыва в качестве и количестве товаров и услуг. Вы ведете страну к полному ее поражению в экономическом состязании с вражеским Западом.
Вступать в спор с монахом секретарь ЦК посчитал ниже своего достоинства. На прощанье они не обнялись.
Евгений Петрович кивнул головой мне и Серёге:
– Всё. Выхожу на финишную прямую. О свидании с Тихоном Лукичем секретарь ЦК Пономарев счел необходимым уведомить второе по значимости лицо в стране – Михаила Андреевича Суслова. Между прочим: мол, я столкнулся с нашим общим знакомым – с особистом Сталина полковником Щадовым. Живой он, к удивлению, здоровый, молится в монастыре за спасение своей души и злобствует на сегодняшнюю политику партии и правительства.
Суслов отреагировал на сказанное совершенно не так, как предполагал Пономарев:
– Значит, полковник Щадов жив?! Да, но он давно уже не полковник, а генерал-лейтенант. Сталин присвоил ему это звание в конце февраля 1953-го. Оформили присвоение по окончании траурных дней и я, как член президиума Верховного Совета СССР, хотел даже тогда поздравить Щадова. А он пропал…
На глагол «злобствует» из уст Пономарева Суслов не обратил внимания, а сообщению о здравии Щадова в монашестве порадовался. По двум причинам.
Во-первых, на исходе 40-х именно особист Щадов, а не кто-то другой, поставил в известность Сталина – секретарь, завотделом ЦК и главный редактор газеты «Правды» Суслов тяжко кашляет, а о хвори своей не смеет заикнуться. Щадов же подписал у Вождя распоряжение об отпуске Суслову на лечение. Он избавился от туберкулеза и не забыл – кого ему за то благодарить следует.
