На лице Татьяны остались только глаза – неестественно огромные глаза, внутри полные муки ожидания, но почему-то он поверил, что жена выдержит это испытание, нужно только время и терпение. До самой ночи Филипп стоял на коленях перед образами, прислушиваясь к звукам за стеной – молился. Он уже заканчивал читать «Молитвослов», когда услышал, будто лёгкое касание, знакомый голос: «Как и я, тяжело рожает, всухую. Но ты не бойся, не переживай, на этот раз всё обойдётся, ничего плохого не случится, дочка у тебя будет. Натальей назовёшь. Мне нравится это имя. Будет Наталкой – будет…», – голос замолк в раздумье. Филипп чувствовал, как по спине стекает холодный пот, но боялся даже пошевелится, и вдруг по ногам, словно ветер, шу-ур!
– Доброго здоровья! Чего в темноте сидишь? Не занедужил, случаем, или, может, ненароком уснул? Я тебя не разбудил?
Вскочив от неожиданности, он смотрел обезумевшими глазами на тестя, не понимая, как тот посреди ночи в их доме оказался и что вообще происходит?
– Успокойся, Татьяна уже родила. Дочка у тебя, а у нас – вторая внучка! Вторая!
И только после этих слов Филипп пришёл в себя. Радость тестя он тоже понимал, так как из трёх его дочерей одна умерла, а ещё одна в святую обитель ушла, монашеский постриг приняла – не сиделось барышне мирно дома.
Назвали новорожденную, как велено было, Натальей. Получилась девка беспокойной и горластой, не в пример спокойному Ивану. Ещё несколько недель он вспоминал Настины голос и слова. Поначалу даже казалось, что в доме ощущается её молчаливое присутствие – то кошка вдруг ни с того ни с сего зашипит и выгнет спину, то упадёт, будто двинул кто, что-нибудь с обеденного стола, а то и вовсе в вечернем сумраке в окошке наверху – в родительской светёлке, или на дороге за воротами, практически на расстоянии вытянутой руки, появлялись размытые очертания тёмной женской фигуры. В такие минуты Филипп ревностно крестился, закрывая собою, дабы никто из домашних не испугался, открытый для глаз обзор.
Мучительное напряжение, сковавшее его душу после прихода усопшей, месяца через два сменилось болезненным унынием, которое не меньше терзало его и томило. А затем он понемногу расслабился, единственно, что не давало Филиппу покоя, значение второго «будет», хотя и с этим он постепенно смирился, добавляя по своему разумению подходящие по смыслу слова. В голове его недосказанное звучало как «будет счастливой» – и всё, а вслух о явлении Насти он никому не сообщал – кто знает, как отреагирует Татьяна, а ей сейчас спокойствие нужно, спокойствие и силы много, чтобы детей кормить и на ноги поднимать.
Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает, так случилось и в этот раз. Беда пришла, когда её не ждали – сначала в округе слухи пошли, что в мире не совсем тихо, что где-то неподалёку идёт война, а потом и вовсе стали шептаться, вроде было знамение, что горе это горькое не обойдёт их землю стороной. На хутор страшная весть прилетела одновременно с родным Филиппу человеком.
Ранним июльским утром он привычно запрягал лошадей, чтобы ехать в поле, как трехлетний Ванечка, ткнув куда-то вдаль длинной вербовой хворостиной, которой погонял свою «лошадку» – деревянную палку потолще, зажатую между ног, произнёс:
– Батя, смотри, смотри, такой же, как я, каварелист летит! К нам, сюда несётся, на хутор! Вот будет здорово!
Филипп приложил ко лбу ладонь козырьком, вглядываясь в указанном сыном направлении, но ничего, кроме облака пыли, не заметил, зато на слух определил глухой приближающийся топот копыт, а вскоре в открытые ворота подворья влетел всадник в военном мундире. Спешившись, мужчина повернулся.
Офицерская выправка, погоны, лампасы, припорошенные дорожной пылью кавалерийские сапоги со шпорами, а ещё – высокие скулы на бледном лице, нос с дрожащими крыльями и еле заметной на тонкой переносице горбинкой, широко открытые карие глаза под иссиня чёрными бровями вразлет, такие же чёрные, правда, с заметной сединой, ухоженные усы – человек был сильно на матушку похож.
– Матвей! – простонал Филипп. – Матерь Божья, сколько лет прошло, сколько зим!
Он так прижал старшего брата к груди, что тот еле высвободился из его крепких объятий.
– Право слово, медведь! Настоящий медведь! Ну, показывай, брат, чем живёшь, кем богат? – слегка насмешливо, с хрипотцой произнёс Матвей.
После знакомства дорогого гостя с семьей, братья вышли на крыльцо – вспоминали былое, общались, будто ни на день не расставались.
– Не буду оправдываться, брат, не смог бы я за скотиной ухаживать. Не моё это, сам знаешь, не моё! – коротко объяснил свой выбор Матвей, наблюдая, как малолетний Ваня тащит за юбку Прасковью, потом просительно протягивает кверху ручки: «Пася, миленькая, Пасечка, возьми!»
Девушка подхватила Ивана на руки и унесла в дом, а Мотя продолжил разговор.