– Поладили твои, – это был даже не вопрос. – Семья – камень на шее, а я – свободный человек! Бывает, сегодня – здесь, а завтра там, куда пошлют. Привык уже. Никто, понимаешь ты, не хватает за полу. Получается, что я всё время иду вперёд, тогда как ты постоянно возвращаешься домой – передвигаешься по замкнутому кругу.
Мотя хвастался своей безграничной вольницей, но Филипп видел потаённую зависть в его глазах и слышал тоскливую усталость от этой фальшивой, придуманной им же самим свободы. Он столько раз представлял себе встречу с братом, столько раз обдумывал, как они сядут вдвоем, поговорят, а сейчас стоял и слова не мог сказать – достаточно было, что смотрел на Матвея, да слушал его.
Нравом и сложением Мотя был весь в мать, похож на неё, как две капли воды, от батюшки ему досталась только фамилия, поэтому не удивительно, что матушка поболее, чем младшего сына, своего первенца любила. После ухода из дому Матвея больше материнской ласки Филиппу не досталось, но он не обижался – видел, как мама с головой ушла в своё безутешное горе, рад был даже тем ничтожно малым крохам, что ему порой перепадали.
– Матушка… – начал было он.
– Я проведал родителей. По дороге на кладбище заезжал, – перебил его Матвей. – Жаль, конечно, что при жизни больше не увиделись. Понимаешь, сначала отца не мог простить, а потом некогда было, времени в обрез, короче, приехать не смог, не сложилось. Знал, что у вас всё в порядке, по-другому и быть не могло.
– Всё в порядке, говоришь? Конечно, тебе виднее со стороны! А то, что матушка умерла, а за ней отец в реке утоп – это тебе ничего не говорит? А то, что я остался один, как палец, один? Что потом Настя из жизни ушла, двух детей малолетних сиротами оставила, тоже нормально? – взвился было Филипп, и, возможно, много бы ещё чего наговорил, хорошо, Матвей его заблаговременно остановил.
– Но ты живой, ты выжил, да? У тебя дети, дом, семья, жена, чего ты жалуешься? Сейчас, брат, рядом с нами ещё одна беда – в Европе война. Не знаю, насколько всё далеко зашло, возможно, и нам придётся повоевать, так что не расслабляйся, судя по всему, в стороне не удастся отсидеться.
Филипп уже знал о приближении войны, правда, надеялся, что к ним она не придёт – хутор достаточно далеко от больших дорог. Разговор прервал Павел, выглянувший на улицу в кителе Матвея:
– Батя! Дядя! Мама Таня на ужин зовёт!
Военная форма шла высокому, ладно скроенному старшему сыну, и Филипп про себя даже линию преемственности провёл. После молитвы за столом наступила тишина, было слышно только, как челюсти работают. Первым заговорил Матвей. Он звучно отрыгнул, запивая домашним квасом сытный обед:
– Наконец-то в нашем доме появилась вкусная еда! Матушка к стряпне относилась с заметной прохладой. Давно я так вкусно не ел! Повезло тебе, Филипп, с хозяйкой. Да, теперь бы вздремнуть, чтобы никуда не спешить, как в детстве, помнишь, на сеновале?!
А наутро в небе появился нарастающий низкий гул. Казалось, будто к хутору приближается несметное количество навозных жуков или целый рой возмущенных оводов. Куры, утки и остальная живность, в виде кошки с котятами и собак, ровно, как и люди, прислушиваясь, застыли в удивлении, а затем переполошились, с громким криком метнулись прятаться кто куда. Ванька от неожиданности открыл было рот, чтобы закричать, но, передумав, молча спрятался в юбки мамы. Ещё через время из-за деревьев показался дирижабль.
Испуганная Татьяна, на побледневшем лице которой от волнения снова проявились темно-красные отметины, быстро перекрестилась, по-бабьи заломила руки, причитая:
– Господи, помилуй и спаси. Вот она – война. Я так и знала. Я же просила против ночи лукавого не вспоминать. Накликали, упаси Господи, на свою голову, теперь просите Бога, чтобы помогал.
Филипп почувствовал, как кровь прихлынула к его лицу. Матвей тоже занервничал, даже не дождавшись обеда, засобирался спешно в часть, прихватив, заодно, с собой племянника.
– Парень взрослый уже, в случай чего мобилизации ему не миновать, а я пригляжу за ним, не оставлю, будет в казарме жить, а не в окопах гнить. Нам как раз человек нужен, чтобы приглядывать за лошадьми. Если чего не срастётся, домой отправлю, не переживай, – пообещал он враз приунывшей Татьяне.
А та и не противилась. Украдкой вздыхая и тихонько сама с собой разговаривая, торопливо сложила в котомку одежду Павла, потом так же поспешно, будто в лихорадке, собрала на двоих отдельный узелок с едой – деверю* и сыну. Филипп вывел из конюшни трёхлетку-жеребца, оседлал его. На дорогу присели возле стола.
– Ты, сынок, береги себя. Дядю слушайся. Весточки не забывай нам слать.
Попрощались тоже быстро, суетливо, вроде времени в обрез или спешили куда.
Дом после отъезда Павла с Матвеем внезапно притих, осиротел. Даже скотина в хлеву молчала, понимая важность момента, только Ваня с упоением скакал на своём дрючке, играя то в дядю, то в брата.