Филипп беспомощно огляделся. Будто впервые, растерянно рассматривал вдруг потемневшую старую грушу у плетня, неожиданно покосившиеся доселе крепкие ворота, оставленную с вечера борону под хлевом… «Господи, что я наделал? Зачем я сына на войну погнал?» Холодно стало на душе, муторно.
В курятнике закричала снесшая яйцо курица. Деловито отряхиваясь, она вышла во двор, но тут же сникла вся, скукожилась, и, пугливо оглядываясь по сторонам, торопливо исчезла обратно в сарае. Прасковья с Таней тоже куда-то пропали. Филя обошёл хозяйство – словно чужое всё, не его. Зашёл в каморку Якова, который третьего дня уехал по делам, да так и не вернулся до сих пор домой, но и там было пусто, неуютно, вроде не сейчас брошено, а давным-давно.
Ушёл мужик – и с концами, будто в воду канул, без следа сгинул. В мирное время всё бы ничего – взрослый уже, сам за себя отвечает, но в нынешних непростых обстоятельствах Филипп переживал, как бы Яков на войне не пропал, единственно, на кривую ногу Яши уповал – калек и старцев на фронт не берут, но опять-таки закрадывалась в голову дурная мысль: война – она для всех война, идёт она не околицами, а напролом, и жертв своих тоже не выбирает. По спине пополз холодок. Он выскочил из конюшни, кинулся к дому, словно ошпаренный. Чтобы не заходить внутрь, приник лицом к оконному стеклу – Татьяна стояла на коленях перед образами, молилась. Филипп отпрянул от окна, чтобы ей не мешать.
А дальше, как и предсказывал Матвей, объявили набор в войско. Мало того, для нужд армии призывали не только мужиков, но и по возможности с каждого подворья подводу, запряженную лошадьми или волами – на окопы. Забрали и самого Филиппа – землю святую переворачивать, рвами её калечить. Правда, уже через месяц вернулся он домой – здоровье потерял с лопатою: согнулся однажды в траншее, а разогнуться не смог. Так и привезли его – болезненно согбенного, жалкого, совершенно беспомощного, спасибо соседу Захару, что в лютой напасти не покинул в одиночестве, добраться до дома помог. Через неделю на окопы отправилась Прасковья, а Татьяна еле выходила супруга тогда.
В скором времени местный люд втянулся в новую действительность, сросся с ней, сроднился, будто так и надо было, будто бои в нескольких десятках верстов, обычное явление, которое может продолжаться годами, а затем каждый стал в этой ситуации свою выгоду искать – нужно было как-то приспосабливаться, как-то выживать.
Филипп тоже крайних не пас, так как военные действия заблокировали поставки в Краков табачного листа – небезопасно было фурами с товаром линию фронта пересекать. Пришлось ему с войсковыми интендантами договариваться, чтобы в армию напрямую табак поставлять. О том, что будет после войны, Филипп старался не загадывать.
Постепенно дела пошли веселее, жизнь наладилась, и только об одном Филипп сокрушался, что помощников у него не было, приходилось самому возить тюки с товаром на указанные в контракте пункты приёма, что не всегда было удобно.
В одну из таких поездок Филипп неожиданно встретил человека, которого не видел лет десять, если не больше – старого знакомого своего покойного батюшки. Как и полагается, присели немного. Пока общих знакомых вспоминали, обсуждали хозяйственные вопросы, всё было ничего, а там слово за слово и договорились, что сам Филипп уже не знал, заканчивать общение или дальше его продолжать, жалел даже, что Макара зацепил, поздоровавшись с ним при встрече. Как только дед Макар услышал, что Матвей служит в армии, тут же, не особо мудрствуя, выдал всё, что было у него на уме.
– Никогда не верил, что этот байстрюк сможет стать человеком, слишком спесивым был, не по-детски заносчивым, а оно вон куда повернуло! Помню, как он каждое слово отца твоего в штыки принимал, по поводу и без повода перечил, вроде сам с рождения – пуп земли, а твой батюшка – больной на всю голову. По большому счету Данила сам виноват – вскормил на свою голову чудовище, да ещё фамилию свою ему дал.
Слово «байстрюк» заставило Филиппа насторожиться. Видимо, заметив, как его собеседник меняется в лице, Макар спохватился. Прервав на полуслове разговор, он передал приветы Татьяне и убежал, будто кто прищемил ему хвост, а Филипп остался. Остался с тем, что знал наверняка, но не хотел ворошить – эта тема в семье была под запретом, единственное, о чём пожалел, что ещё раз на прощание не сказал своему брату, как любит его, и как он ему дорог.
А жизнь тем временем текла своим чередом, правда, теперь с военной печатью. Вскоре то тут, то там начали объявляться раненые и увечные. Не обошла дурная весть и их дом – в уезде сообщили о тяжёлом ранении Якова. Недолго думая Филипп посоветовался с Татьяной, собрался и поехал забирать раненого домой.
Ещё на подступах к лазарету в лицо ударил спёртый зловонный дух давно немытых тел, затхлой, несвежей крови, гниющей плоти, хлороформа и отхожего места. Даже привыкший в жизни ко всякому, он не выдержал едкого смрада, закрыл рукавом нос, но оказалось, что главные испытания ещё впереди, и начинались они сразу же за открытой настежь дверью госпиталя.