Чуть позже, на стоянке, аккуратно доставая из кисета документ, Яков рассказал, как с кривой ногой попал на фронт, как был ранен, как мужик, который сейчас на подводе лежит, спас его, закрыв своим телом.
– Не знаю, что было бы, если бы не он, – тяжело вздохнув, закончил Яша свой рассказ, показывая перевязанную шею. – Называется, пожалел хромого калеку – меня от смерти спас, а сам погиб от ран. Мне шею только концом клинка достало, правда, кровищи было, не дай Бог, а служивого так по голове полоснуло, что сразу лишился чувств. Три дня пролежал без сознания. Недавно пришёл в себя, стал поправляться, и вдруг что-то пошло не так. Фельдшер сказал, что внутреннее кровоизлияние. Так и помер человек, упокой, Господи, его грешную душу.
Яков немного помолчал, прикуривая, потом аккуратно развязал на подбородке бинты, снял с головы повязку.
– На лице тоже по мелочам, шрапнелью посекло. Глаза не тронуло, да и слава Богу. Возможно, царапины останутся, возможно, даже рубцы, живой зато, понимаешь, живой, а ведь могло быть, как с этим, что на подводе, – кивнул он головой на покойного, а после внезапно снова замолчал, видимо, устал немного.
Филипп и себе приуныл. После отъезда Павла с Матвеем от сына только одна весточка пришла, да и та давным-давно была, ещё до серьёзных сражений. В доме с тех пор будто черная кошка пробежала. Татьяна совсем духом упала. Она как-то по-детски старательно обходила Филиппа стороной, даже разговаривать с ним перестала, делая вид, что слишком занята хозяйством и детьми. Всякий свободный час супруга ревностно молилась – у Пресвятой Богородицы защиты просила, а Филипп поедом ел себя и каялся, что спровадил сына на войну. Так и жили – каждый в самом себе, избегая прямых взглядов и общения, будто нежданно-негаданно онемевшие, ослепшие и оглохшие. Приободрились только, когда получили известие о Якове.
С возвращением Яши в дом вернулась и жизнь, а вместе с ней – надежда, что вскоре и Павел с Матвеем вернутся домой живыми и невредимыми. Татьяна тоже повеселела, ожила. Она постоянно готовила что-то, кормила раненого киселями и пирогами, поила, как дорогого гостя, напитком из сушёного корня цикория, а сама садилась рядом с ним и расспрашивала, что на фронте едят, не голодают ли там, а ещё, где моются и сколько спят. Яков всё подробно объяснял, если надобно, повторял, лишь бы Татьяну успокоить. Филипп и рад был, что над домом тучи разошлись. А потом от сына известие пришло. Написал Павел, что в армии, что в окопах сейчас – воюет. Вроде не дома он, но легче стало, когда узнали, что живой-здоровый.
Ещё через время, подлеченный и окрепший на домашних харчах, Яша покинул хутор. С тех самых пор о нём больше не слышали ни слова – ни хорошего, ни худого. Сначала Филипп пытался узнать, что случилось с приятелем, но, безуспешно помыкавшись по общим знакомым, оставил всё как есть в покое. Съездить проведать Якова на занятой врагом территории у него не хватило духу, да и здоровье уже не то было – ещё в первый месяц на окопах надорвал спину, к тому же замучили прострелы в пояснице и теперь опасался ехать далеко.
С недавнего времени он разделил свою жизнь на две равные части – война и дом. Как ни странно, в первую половину вошли Яша и Павел с Матвеем, так как были вне его досягаемости, вне его обязательств и забот, а во вторую – остальная семья, где на все пять душ он был единственным защитником и кормильцем. Жить стало проще, к тому же Татьяна немного отошла, перестала по поводу и без него обижаться, правда, заметил Филипп не без горечи, что не было промежду них былого доверия, не было прежней близости, когда они понимали друг дружку даже без разговору. Казалось, жизнь бежала впереди них, и невозможно было за ней угнаться.
«Старый я уже, а дети – малые», – всё чаще думал Филипп, наблюдая, как мается дома Параска. После её ранения он нанял на окопы чужого человека, но это не избавило дочку от сердечных переживаний. Сперва Прасковья вроде не жаловалась, а потом посмурнела внезапно, телом стала сохнуть, и, что гложет её, Филипп стыдился спросить, единственно, на женскую мудрость Татьяны уповал да на время рассчитывал, надеялся, что вскорости всё забудется, появятся другие дела, и девочка его вернётся к прежней беззаботной жизни.
Так и случилось. Понемногу Параска снова переменилась – более взрослой стала, более ответственной, более серьёзной. «Быстрее бы замуж отдать, чтобы, прости Господи, не сглазить, или, не дай Бог, в девках не осталась», – подумал так и тут же ответ получил, аж самому страшно, как только урожай собрали, в дом пожаловали сваты.
Филиппу люди понравились – рассудительные, степенные, и хозяйство крепкое, без куска хлеба дитя не останется, так что недолго думая по рукам ударили и дату свадьбы назначили, чтобы ещё до наступления Рождественского поста успеть. Правда, и тут не обошлось без конфуза – Параска внезапно заартачилась, да так, что Филипп не рад был, что слово сватам дал, с ней не посоветовавшись.