Сразу вспомнилось, как два года назад Прасковья отказала Семёну. Тогда он дочку поддержал, поступок её на возраст незрелый списал, к тому же ему самому Семён не нравился – слишком взгляд у него тяжёлый, злой какой-то, недобрый. На сей раз Параска опять заупрямилась, в комнате своей закрылась, даже с Татьяной отказывалась говорить. Филипп переживал, как бы с ней чего дурного не случилось. И вот, когда уже никто не надеялся на чудо, ситуация благополучно разрешилась. «Неужели снова Настя? – подумал так, выслушав Прасковью, и мысли своей испугался. – Видимо, не тем человеком когда-то местный люд стращали, когда рассказывали, что Татьяна с лесовыми и водяными знается».
Свадьбу сыграли накануне поста, а главным гостем жениха и невесты стал Павел, который неожиданно вернулся с фронта после ранения. Обрадованная Татьяна ни на шаг не отходила от пасынка, будто боялась, чтобы никто его снова не увёл, а Филипп чувствовал себя долей обласканным, казалось, он не ходит, а летает, провожая Прасковью и зятя в новый дом.
«Скоро Павел подлечится, будет помогать, а там и Яков с Матвеем вернутся. Заместо Параски, – строил он планы на завтрашний день, вытаскивая из пруда замоченные овечьи шкуры. – Тяжелы, однако, долго сохнуть будут, придётся под навес волочить». Внезапно в голове его зашумело, а в глазах заискрилось. Чтобы ненароком не свалиться в воду, Филипп выпустил из рук овчину.
– Старый я уже, давний, силы уже не те, да и здоровья не хватает, – произнёс вслух, поднимаясь и разминая затёкшую поясницу.
Присутствие Насти он ощутил затылком. Медленно повернулся, осмотрелся округ – чуть поодаль, в тени разложистой вербы, в лучах заходящего солнца виднелся чётко очерченный женский силуэт.
– Зачем явилась? Что тебе надобно? Столько лет прошло, а ты всё докучаешь, не угомонишься никак, будто я в твоей смерти виноват, – проворчал брюзгливо, возвращаясь к замоченным шкурам. – Всё следишь за мной, денно и нощно выслеживаешь, не надоело ещё? Говори, что хотела сказать, некогда мне – ночь скоро, темнеет уже, а мне ещё скотину кормить, да и в доме работа есть, засветло нужно успеть, – продолжал Филипп беседовать сам с собой.
Потом, внезапно что-то сообразив, обернулся туда, где только что, как ему показалось, стояла покойная жена, спросил, присаживаясь на корточки на дощатый мосток:
– Неужели срок пришел? Может, немного подождешь, а я работу закончу, домой овчину отнесу, чтобы Татьяна потом не тянула одна, чтобы не надрывалась. Мокрая шкура тяжёлая, не каждому по силе даже крепкому мужику, а супруга моя – женщина слабая, деликатная, не хочу лишний раз утруждать её.
Он протянул было руку, чтобы достать последнюю шкуру, и вдруг почувствовал, как медленно сползает в воду. Так и нашли его – головой в пруду, с широко открытыми глазами на застывшем в неподдельном удивлении лице.
«От судьбы не уйти», – перекрестилась Татьяна, прощаясь с мужем.
История вторая. Прасковья
– Вдруг – вжик! – и дальше полетело! По руке резануло, будто ножом, кровь выступила, правда, немного. Я подорожник сорвала, о рукав вытерла, плюнула на него – рану заклеила, а, чтобы лист не слетел, полоску от подола рубашки оторвала, руку поверх перевязала. Вот и всё ранение. Через неделю зажило, только шрам остался, – такими словами бабушка начинала рассказ, как привелось ей в Первую Мировую на линии фронта окопы копать.
– В ту пору много народу полегло, а ещё покалеченных и раненых добавь. Кто тогда только не воевал! Немцы с австрияками до Ковеля стояли, русские с англичанами – по эту сторону, а мы – между ними, на распутье оказались: одни к себе местных на службу призывали, другие – к себе. Окопы рядом совсем, с утра, как солнце взошло, так между собой и переговаривались, о здоровье знакомых и родных спрашивали. Приключилось и мне с той стороны услышать:
– Филипповна, как там отец твой, живой?
– Живой! – отвечаю, а сама прислушиваюсь, чтобы по голосу узнать. – От кого ему весточку передавать?
А тут ка-а-ак бабахнуло! Как началась стрельба! Больше я того человека не слыхала, хотя несколько раз специально на бруствере стояла, потерялся во время боя, видать.
Бабушка горько вздыхала:
– Вот так друг в дружку и стреляли – не могли ослушаться приказа. Ещё хуже, когда сходились в штыковую – узнал кого-то, зазевался, а другие – раз! – и полоснули. Кровью потом истекали, мало кого спасали, а иные от гангрены гинули, в лихорадке сгорали.
Уже в возрасте, вспоминая бабушкины рассказы, я поняла, насколько тонко она описала эту грань: «А мы – между ними, на распутье оказались». Первая Мировая в истории человечества считается одной из самых ожесточенных и кровавых, хотя точных данных о погибших, раненых и покалеченных до сих пор нет.
– У нас повинность военная была – с каждого подворья на окопы призывали: кто с лопатой шёл, кто ехал лошадьми, а меня снарядили с волами, – продолжала бабушка. – Мужиков всех в армию мобилизовали, а у мачехи – дети малые, приходилось мне и землю возить, когда рвы с блиндажами копали, и раненых после боёв, и убитых в лютых сражениях.