В этом месте бабушка троекратно крестилась и кланялась до земли:
– Упокой, Господи, их души. А однажды смотрю, вдоль линии всей будто ветер пронёсся: солдаты – во фрунт, и честь отдают. Вдруг выходят ко мне генералы. Я и себе правую руку ко лбу. Подходит один: «Спасибо, барышня, за службу!» Руку мне поцеловал и дальше пошёл, не успела я даже рот открыть, чтобы имя его спросить, – сокрушалась она каждый раз.
– Окопы – будто раны в земле, даже когда зарастут, болят, – заканчивала бабушка свой рассказ, подсознательно нащупывая под одеждой более семидесяти лет назад затянувшийся рубец. – Слишком большою кровью политы.
История имеет способность повторяться. Ещё не раз эту землю будут окопами ранить, а народ будет друг против друга стоять, как сейчас – более чем через сто лет после Первой Мировой войны.
***
Те, что остались сиротами, знают, что жить за мачехой нерадостно, но Прасковье, пожалуй, как никому другому, повезло. Может, потому, что не помнила родную мать, а, может, потому, что мама Таня умной женщиной была. А ещё мама Таня была красивой. С детства Парася помнила обиду, когда однажды мачеха, огорчившись, бросила ей в сердцах:
– Ничего моего – ни по лицу, ни по нраву, ни по стати! Вся в Настю! До последней капли! Надо же так!
Но Прасковья знала, что мама Таня любит её, и брата старшего, Павла, любит, хотя в строгости держит, бестолковые шалости и проказы на корню пресекает. Наверное, именно поэтому мачеха столько лет своих детей не рожала, хотя отец по этому поводу давно уже вслух роптал. Раскрыть семейную тайну Параске помогла совершенно случайная ситуация, которая лишь по счастливому стечению обстоятельств не закончилась трагедией.
В тот памятный день ничего не предвещало беды, всё было обыденно, как всегда: отец с Яшей ещё затемно уехали в поле, Павел ушёл на выгон с домашней скотиной, мама Таня хлопотала по хозяйству, а она, Прасковья, еле дождавшись рассвета, убиралась в горнице, что наверху.
С тех самых пор, как отец разрешил ей жить в светёлке покойных бабушки с дедом, каждую свободную минуту Параска что-то чистила, мыла там, скоблила или попросту переставляла мебель в новом порядке на своё усмотрение. А вчера с позволения мамы она открыла бабушкин сундук, который лет пятнадцать никто не открывал, почти со дня её, Прасковьи, рождения, и теперь доставала оттуда вышитые льняные рушники, затканные разноцветными узорами манжеты и воротнички, а ещё – женские рубашки с расшитым шёлком подолом и святочные плахты*.
Целое утро Параска примеряла на себя бабушкины наряды, радуясь, что всё почти по размеру, даже перешивать ничего не надо, разве только некоторые вещи, чтобы выглядели поновее, можно было перелицевать. Но больше всего её впечатлил засушенный цветок сон-травы, который лежал тут же, в прискринке. Прасковья так растрогалась, что чуть было не расплакалась от умиления, истолковав увиденное, как некий тайный знак – привет от бабушки с нездешней стороны. Затаив дыхание, она бережно поддела указательным пальцем растение, аккуратно вынула его из ящика, но сухой цветок рассыпался практически сразу, лишь только оказался в её дрожащих от волнения руках.
Теперь точно был веский повод заплакать. Прижав остатки сон-травы к груди, Прасковья не сдержалась – дала волю горьким слезам. И вот тогда, в наступившей округ нее звенящей тишине, она услышала, как на подворье с громким лаем носится за птицей недавно взятый у соседей щенок. Он так восторженно лаял, а куры так громко кричали, что это насторожило Параску. «Неужели дома никого нет? Где же тогда мама?» – прикидывала она в уме, в спешке расчесываясь и одеваясь.
Всё ещё на ходу заплетая косу, быстро спустилась вниз, открыла дверь в кухню и резко остановилась: посреди комнаты в свежей луже крови сидела мама Таня.
– Не пугайся, дочка, ничего не бойся, – спокойно попросила она. – Возьми тряпки на полу возле стола, давай их сюда. В печи стоит горячая вода, открой заслонку, достань горшок, налей половину в корыто. А сейчас… уходи. Видит Бог, не хотела я, чтобы ты грех мой видела.
Параска сделала, что ей велели, и ушла, так как не посмела противиться просьбе мамы Тани. Уверенный голос мачехи, её невозмутимость и самообладание вселили робкую надежду, что всё будет хорошо, но сердце Прасковьи так жалостливо ныло, а ещё так громко стучало, что чуть не выскакивало из груди.
Тревожно оглядываясь на входную дверь, она с трудом поймала и посадила на привязь разгулявшегося пса, насыпала зерна переполошенной птице, собрала и расставила на места раскиданные по двору плетённые корзины и короба. Занята делами и собственными мыслями, Параска даже не заметила, как из дому вышла Татьяна.
Заслышав негромкое:
– Хочу попросить тебя, дочка, вынести грязную воду за сарай, благодарна буду, если прикопаешь её землёй, – от неожиданности вздрогнула. – И ещё попрошу о недомогании моём не сообщать отцу – пусть даром не тревожится, а я в порядке опять.