«В порядке, да не в порядке», – подумала Прасковья, отмечая чёрные полумесяцы под глазами Татьяны и вытянутое, изможденное, словно после жестокой лихорадки, её лицо, а вслух произнесла без остановки:
– Я выросла уже, мама Таня, мне не в тягость будет с вашими детьми сидеть, не надо больше так делать, прекращайте изгаляться над собой, не по-людски это, не по совести.
Сказала так, и сама ахнула, с тревогой ожидая, что мачеха сейчас обидится на небывалую смелость её, или чего доброго начнёт её бранить, но та лишь, глубоко вздохнув, заплакала и крепко прижала Параску к груди. Через год, когда появился Ванечка, Прасковья первой взяла брата на руки, да так и не отпускала от себя, пока он своими ножками не пошёл.
Филипп поначалу диву давался, ждал, что дочке быстро надоест, что она скоро устанет, что её к одногодкам-товаркам потянет, а потом привык.
– Пусть балуется, пока время есть, даст Бог, в жизни пригодится. Ещё пару-тройку лет погуляет, а там замуж возьмут, свои дети пойдут, да и тебе сейчас немалая подмога, – обращался он к маме Тане, наблюдая, как споро Парася пеленает Ваню в кусок домотканого полотна.
Может, и дальше бы жили, друг за дружку цепляясь, но случилась беда – на землю их пришла война, и жизнь пошла наперекосяк. Сначала вроде было незаметно – линия фронта стояла от них в тридцати-сорока верстах, единственно, что в армию народ призывали, да по небу денно и нощно сновали дирижабли и «еропланы».
«Еропланы» – именно так называла бабушка самолеты, рассказывая, как испугалась, увидев железяку с фанерными крыльями над домом в первый раз. «Я всё не могла понять, почему он – громадный такой, тяжелый, по воздуху, как птица, летит, крыльями не машет, но не падает? Казалось, вот-вот упадёт! Вот-вот упадёт! А он всё летит и не падает», – по-детски восхищалась она, вспоминая своё первое, самое яркое впечатление, хотя за девяносто шесть лет жизни видела столько, что представить себе трудно – две мировые войны пережила, схоронила не только отца, но и мужа, а после – троих своих взрослых сыновей, а ещё дважды от края до края пересекла всю территорию Советского Союза.
В Первую Мировую Прасковью мобилизовали вместе с волами, точнее, мобилизовали скотину и человека при ней, и так получилось, что этим человеком стала моя бабушка…
Длинная вереница подвод с ранеными и убитыми растянулась не менее, чем на версту.
– Больно! Помоги, сестра! Болит! – даже не услышала, а угадала Прасковья по движению пересохших от боли губ раненого.
Полные страдания широко открытые глаза молодого военного, почти её ровесника, с мольбой смотрели на неё, в надежде отстрочить приближающийся конец. «Помоги ему, Господи! Помоги!» – раз за разом стегала Прасковья волов, не в силах выдержать этот умоляющий взгляд. Казалось, ей и самой болит. Всё тело болит. Горькие слёзы безысходности и отчаяния капали на подол, отчего юбка спереди уже давно была вся мокрая, но она не поворачивалась назад, чтобы больше не встречаться с глазу на глаз с нечеловеческими муками. Глаза ей на время заменили уши и спина. По стону и тяжелому дыханию Параска слышала, понимала, что все раненые на её повозке ещё живы. «Ещё живы», – с болью повторяла она про себя, прерывая читать «Отче наш». «Ещё все живы», – продолжала Параска хлестать животных, чтобы обогнать другие подводы, и снова твердила: «Он должен жить, помоги ему, Господи! Помоги ему! Всем помоги!» На последнем повороте к лазарету раненый перестал стонать.
Возле госпиталя уже стояло несколько десятков подвод. Осипший фельдшер отдавал короткие приказы: «На перевязку. На перевязку. Под нож. А этого… в морг. И этого. И этого», и снова: «На перевязку. На перевязку. Под нож». Казалось, других слов он просто не знает.
– Дочка! – послышалось с соседней подводы. – Что случилось? Есть живые?
– Есть! Все живые. Кроме одного, – ответила Параска, замешкавшись на мгновение.
– Отмучился? – спросил пожилой возница.
Прасковья огорчённо кивнула головой.
Мужчина обошёл воз, наклонился к раненому, прислонив ухо к самой его груди.
– Не горюй, красавица, и этот живой. Слышно, как сердце стучит. Тихо, правда, но бьётся. Видимо, от боли или от потери крови чувствов на время лишился.
Он зачем-то потрогал лоб раненого, одобрительно хмыкнул, после чего перевёл взгляд на девушку.
– Ну кто, скажи мне на милость, в такое пекло отправляет детей? Ты, девонька, чьих будешь?
От слова «дети» Прасковья вскинулась:
– Я взрослая уже, ничего, что ростом не удалась! Мне осенью, в конце октября, семнадцать исполнится. Брат с Яковом – на фронте, отец окопы рыл, спину повредил, болеет сейчас, а у мамы Тани дети малые – некому больше, осталась только я одна. Если можете, помогите, благодарны будем, а не можете, не мешайте, уйдите с дороги, я сама санитаров позову.
Мужик неожиданно растерялся, закряхтел, казалось, даже покраснел немного.
– Чего не помочь в таком важном деле. Ты, девонька, не обессудь, прости меня неразумного. Подъезжай на выгрузку, ко входу. Федька! Фёдор, иди-тко сюда, дитятко, – позвал он кого-то по имени.