На его зов из открытых настежь дверей госпиталя показался высоченный широкоплечий парень. Он быстро обошёл повозку, в одиночку переложил одного тяжелораненого на носилки подоспевших санитаров, второго, потом осторожно потормошил потерявшего сознание. Тот открыл глаза, сделал попытку что-то сказать, но только гулко втянул ртом воздух, измученно закашлявшись кровью.
– Офицера – в операционную! Быстро! Ты, батько, останешься здесь, будешь следить за выгрузкой, а я с ним в лазарет, чтобы без промедления. Должны успеть!
И снова послышалось мерное: «В палату. В палату. Под нож…», а Прасковья продолжала твердить: «Помоги ему, Господи! Помоги ему, Господи! Помоги!» Разгруженной подводой она снова вернулась в поле, где раненые и убитые ждали своей очереди с тыльной стороны бруствера. И снова погрузка, снова крики и стоны, полные боли и отчаяния. К концу недели Параска так измордовалась, так вымоталась, будто целый божий год не спала, не пила и не ела, но отпустили её с линии фронта, только когда приехала другая подвода с человеком ей на замену.
Обоз состоял из таких же, как её, повозок. Волы, будто гончие, вынюхивали в густой пыли дорогу, не надо было даже подгонять. Ехали споро – возвращались домой. За добрых сорок верстов всего два раза останавливались, чтобы самим на скорую руку перекусить, скотину напоить-накормить, да на ночь, чтобы отдохнуть немного. Спать легли уже в потёмках, а продолжили путь ещё до восхода солнца. Постепенно почти все подводы рассосались по окрестным селениям, осталась только её, да ещё две – из соседних хуторов, что за рекой.
Дома даже не спросили, что там, да как, лишь мама Таня обняла, крепко прижала к себе:
– Пойди, дочка, ноги вымой после дальней дороги.
Потом накормила, всё также ни о чём не спрашивая, а когда Прасковья во время обеда за столом уснула, позвала вернувшегося к тому часу отца, чтобы отнёс дочку наверх, в кровать.
Почти сутки проспала Параска. Проснулась отдохнувшая, будто просветленная.
– Снилась мне матушка моя. Просила тебя, мама Таня, научить меня людям помогать, от боли страждущих избавлять, сказала, что ты умеешь.
От неожиданности Татьяна так расчувствовалась, что даже прослезилась слегка. Прижав руки к груди, она бессильно опустилась на лавку, и в знак согласия просто молча кивнула головой.
А ещё через неделю ехала Прасковья на окопы с целой корзиной травных настоек и отваров, в основном от болезней живота – в свой прежний приезд насмотрелась да наслушалась, как люди на фронте кровавыми поносами маются, в страшных муках от дизентерии помирают. В бутылях, когда-то по случаю купленных отцом в Кракове на ярмарке, маслено колыхались густые настойки зверобоя, полыни, ромашки, коры дуба, отвар из перегородок грецких орехов, а в полотняных мешочках ждали своего часа сушёная черника, боярышник с шиповником и измельченная плёнка куриных пупков.
Всё это должно было помочь людям избавиться от лютой напасти. Сама же Парася, в белом сатиновом платке на голове и в таком же белом фартуке поверх тёмного ситцевого платья в мелкий горошек, казалась себе абсолютно похожей на сестёр милосердия, работающих на фронте в военном госпитале. На передний край она попала как раз в перерыве между боями. Завидев пустую фуру, небритый тщедушный мужичок с ходу закинул в неё пару бидонов с водой, забрался сам и коротко скомандовал:
– В поле.
По пыльной, укатанной подводами дороге навстречу им брели отупевшие от усталости раненые.
– И кто в такое пекло отправляет детей? – внезапно услышала она уже знакомое. Приподнятое настроение будто корова языком слизала.
– Я тут… – начала было оправдываться, но не успела.
– Да будет тебе, батько, к девушке приставать. Давайте воду сюда. А это что? – открыл молодой человек плетёную корзину с лекарственными отварами.
– Настойки, – торопливо пролепетала Прасковья, словно боялась не успеть. – От вшей, от блох, от коликов в животе, от поносов, от глистов, для остановки крови, при сильных болях…
– Вот это дело! – воодушевился отец Фёдора. – Ты, Федька, в окопы снадобье неси, солдатам. Эти, – обвёл он глазами окруживших телегу раненых, – в госпитале помощь получат, а тем, – кивнул в сторону бруствера, – воевать ещё, им силы нужны. Давай-ка сюда своё зелье, знахарка. Ого, да тут, навскидку, пуда полтора будет, если не больше, – прикинул мужчина, с трудом доставая из подводы тяжёлую корзину.
Поняв, что настойки отправятся на фронт без неё, а вместе с ними уйдёт её последняя надежда хоть самую малую толику побыть сестрой милосердия, Прасковья сделала глубокий вдох и вдогонку парню уже без стеснения крикнула:
– Скажите, Фёдор, служивым, чтобы окопы полынью выстелили, да ещё… да ещё в тюфяки свои пусть сушеные стебли кладут. От клопов и блох, скажите им, надёжная защита. Да, и горло пусть полощут солёной водой, а нос изнутри моют мылом, чтобы язв избежать и гнойничков. И ноги пусть, по возможности, держат в сухости, да ещё лук с чесноком, да… Эт, – чуть не расплакалась Параска, провожая глазами скрывающийся в облаке пыли гружёный доверху воз.