Стегнув волов кнутом, она натянула поводья, чтобы повернуть в указанном направлении, как вдруг – вжик! – просвистело рядом, а по руке будто резануло ножом. Да так всё быстро произошло, что она даже ойкнуть не успела – просто смотрела, как на левом предплечье расползается кровавое пятно. А потом опомнилась, подорожник нашла, листок покрупнее сорвала, о рукав вытерла, плюнула на него – рану заклеила, а для пущей верности полоску от подола оторвала и поверх рубашки руку перевязала. Вот и всё лечение. Казалось, на этом можно было забыть досадное происшествие, но к вечеру кожа вокруг ранения припухла и покраснела, к тому же в том месте появился нестерпимый зуд, пришлось уже самой обратиться за помощью к фельдшеру в лазарет. На следующий день опухоль ушла и обработанная рана почти перестала болеть, но Кирилл, внимательно следивший, чтобы с Прасковьей ничего худого не случилось, настоял на её немедленном возвращении домой.
– Бог тебя любит, дочка, чуть правее, и кто знает, увиделись бы мы сейчас, – осмотрев раненую руку падчерицы, мама Таня только грустно покачала головой. – Не женское это дело – война, да обойти её никак нельзя, держись, моя хорошая. Сейчас сходи помойся с дороги, вода горячая на плите, а я тем временем соберу на стол. Отец скоро придёт, тогда и поговорим, как дальше жить, обсудим.
За обедом решили больше Прасковью на окопы не посылать. Она не возражала. Правда, о госпитале, в который так и не успела попасть, частенько вспоминала, да ещё о знакомых своих, что остались помогать армии на фронте. О Фёдоре Параска никому не рассказала, даже думать о нём себе запретила, чтобы душу зазря не бередить.
Дома всё было, как раньше, разве только Ваня немного подрос. Он тихонько прокрался в комнату, где отдыхала сестра, обхватил её голову и по-детски торжественно прошептал:
– Ты спи, Пасечка, не беспокойся, а я тебя покараулю.
Спросонок она не придала словам брата значения, а когда проснулась, увидела, что братик задремал, свернувшись маленьким клубочком возле её ног. От благодарности Прасковья чуть не заревела. Потом прилегла возле брата, обняла его.
– Спи, моя радость! – прошептала.
– И ты моя радость, Пася! – раздалось сонное в ответ. Не открывая глаз, Ванечка повернулся на другой бок, устраиваясь поудобнее, и опять заснул, а Параска наконец почувствовала, что вернулась домой, в семью.
Мама Таня после вторых родов ещё сырая была, в основном дома сидела, здоровье берегла, да и сестричка Наталка, не в пример Ване, крикливой получилась, день и ночь ни с того, ни с сего орала, ни на минуту не замолкала, требовала к себе внимания, чтобы никому не мешал, Прасковья забрала младшего брата наверх, в свою светелку – и родителям удобно, и ей веселей, да и мысли дурные не лезли в голову. Правда, недолго хранилось её спокойствие – вскоре с фронтов стали вести доходить, мол, в окопах приключилась небывалая доселе напасть – от «испанки» служивый люд сотнями мрёт, даже не десятками. Говорили, уйма народа зазря полегла, а трупы, чтобы не допустить распространения пошести, тут же, на месте сжигают, в тех самых окопах, которые совсем недавно Прасковья ездила копать.
Вот тогда и вспомнила Параска своего давнишнего знакомого, а вспомнила, забеспокоилась, спать перестала. Всё снилось ей, вроде заболел Фёдор, на подводе лежит, запряженной парой гнедых, а она, Параска, рядом с ним – повозкой управляет, и вроде не чужие они уже, а венчанная супружняя пара. Во сне Прасковья что есть мочи стегает лошадей, торопится не опоздать, но стон за спиною её неожиданно затихает. Она оборачивается, чтобы посмотреть, и… на этом месте просыпается.
Ночные кошмары не улучшили настроения Параски, да и вести с фронтов с каждым днём становились всё страшнее и страшней. Наравне со словом «война» зазвучали названия заразных недугов – «тиф», «испанка», «холера», количество жертв от которых вскоре затмили все остальные потери. Даже батюшка в церкви предупреждал прихожан об опасности заражения и молился об исцелении души и тела от этих тяжких болезней.
Прасковья места себе не находила, всё думала, как в окопы попасть, или хотя бы на минутку-другую в лазарет заглянуть, чтобы о Фёдоре разузнать. За месяц она так извелась, что похудела, под глазами круги тёмные проступили, будто и сама она внезапно заболела, чем-то нездоровым заразилась. Мама Таня ничего её не спрашивала, ничего не советовала, только вздыхала украдкой – ждала, что падчерица сама своим горем поделится, но однажды и она не выдержала:
– Молись, девонька, проси помощи у Пресвятой Богородицы, на неё все наши упования, все наши надежды.
Сказала так, а сама с раннего утра и до позднего вечера загружала Параску работой по дому и по огороду, чтобы времени не оставалось думать о постороннем. Увидев, что Прасковья малость успокоилась, Татьяна и себе повеселела. Понемногу всё забылось, появились новые насущные проблемы. Так прошло ещё какое-то время. А ближе к осени, в конце августа, случилось то, что ожидает каждую семью, в которой подрастает невеста – в дом их завернули сваты.