В тот памятный день, поближе к полудню, когда солнце жгло практически немилосердно, да и грядки под репу были готовы, Прасковья засобиралась домой. Она вытерла с лица застилающий глаза пот, поправила сбившийся набок платок, потом ещё раз с удовольствием осмотрела свежую, ровную грядку и не торопясь направилась к дому.
– Пася! Пасечка! – увидев её, навстречу рванул Иван. – А что такое – «по рукам»? Меня тоже сосватают, когда я таким, как ты, старым буду?
Прасковья, как стояла, так и села, от неожиданности выпустив из рук лопату. Работая, она краем уха слышала, что во двор кто-то сначала заехал, а вскорости обратно выехал, но мало ли что бывает? Сейчас же она поспешила к маме Тане. Та без лишних слов подтвердила:
– Да, были сваты. Только что отъехали. С отцом поладили, по рукам ударили. Венчание через месяц назначили. Отец даёт за тобою пять десятин земли. В самый раз те, что за мною были – нам они слишком далеки, а тебе как раз впору. Скажи, какие вилы ловкие, – как ни в чем не бывало, мама продолжала орудовать в печи, доставая чугунок с потравкой. – Бабушка твоя покойная в кухонной утвари толк знала, всё лучшее в дом собирала, худого не держала.
– Вот так… просто… сосватали. И меня… меня не спросили? – не выдержала Прасковья, заливаясь горькими слезами.
Татьяна обняла её.
– Не плачь. Будет тебе! Отец говорит, люди степенные, толковые, в обиду тебя не дадут.
Слова матушки вызвали у Параски ещё большую бурю чувств, на что мама Таня спокойно отреагировала:
– Вот что, дорогая, не ты первая, не ты последняя. Мама твоя покойная тоже отца твоего до причастия ни разу не видела, и ничего – привыкла, как все привыкают, привыкла. Время пройдёт, и ты свыкнешься, будешь думать, вроде так и надо. А потом дети пойдут – о себе некогда будет радеть, о них будешь заботиться. Куда деваться, дочка, когда время приспело? Откажешь сегодня – завтра не возьмут, – сказала, как отрезала.
После этого Прасковье лучше не стало. Она закрылась в своей светёлке, словно улитка в ракушке, продолжая обижаться и негодовать. В голове её роем пролетело детство, потом юность, окопы, лица знакомых, даже Фёдор между прочими мелькнул. Каждый божий день перед глазами, словно душа перед Богом, предстал. Вспомнив парня, Парася покраснела и оглянулась, чтобы убедиться, что никого нет рядом – даже наедине сама с собою она стеснялась признаться, как об одном лишь упоминании о Феде у неё в груди становится теплее.
«От судьбы не уйти, что ж, придётся забыть», – попробовала она последовать совету мамы Тани – свыкнуться, поверить, что так и надо, в десятый раз заканчивая мыть уже давно начищенный до блеска пол.
Забегая наперёд, скажу, что именно от бабушки я переняла эту черту – в моменты беспокойства или волнения, как в последний раз, наводить вокруг себя порядок.
Ещё раз окинув взглядом чистую горницу, будто прощаясь с ней навсегда, Параска села за выскобленный добела стол, обхватила руками голову и зарыдала, горько так, жалобно зарыдала, закусив, чтобы не было слышно родителям, зубами концы платка, словно конь удила. Так и нашёл её в сумерках, заплаканную, с опухшим носом, Ванечка.
– Аль горе какое, что ревёшь? – стал руки в боки, копируя манеры мамы Тани. – Тьфу, какая ты страшная, Пася! Красная вся, даже глаза, как у кролика, красные, к тому же сопливая, да ещё опухшая, будто только что сбежала из улея! Тьфу на тебя! – скривился Ваня, будто репу съел, но тут же, вспомнив, зачем пришёл, спохватился.
– А к тебе гости приехали! Угадай, кто?
И с ходу, не дожидаясь ответа, подпрыгнул:
– Не угадаешь! Не угадаешь! К тебе приехал женишок, вот! Смотри, какую он конфету мне привёз! – похвастался младший брат, с трудом разжимая слипшуюся грязную ладошку с расплывшейся буровато-зелёной вязкой кашицей. – Они тебя ждут. Мама с батей. А этот… этот… Забыл, как его зовут, короче, этот самый женишок послал меня к тебе сказать, что хочет с тобой поговорить. Сейчас они внизу беседуют. Все вместе. Ты это, Пасечка, для начала нос умой, а потом к нам выходи. Да помимо этого юбку другую надень – ту, что в синие цветы, красивую! Я тоже там буду, с ними. Если что, если он тебя случаем обидит, я его мигом! Я его! – уже на ходу сделал грозное лицо Ваня, показывая кулачок, после чего кубарем скатился по крутым дубовым ступенькам вниз.
Прасковья почувствовала, как сердце будто остановилось. Взгляд её скользнул на стену, где просто над столом в резной деревянной раме висело старое бабушкино зеркало. Вспомнила, как впервые увидела его.