Ей было тогда года четыре, если не меньше, когда мама Таня впервые взяла её с собой в верхнюю светёлку. Сама комната интереса у Параски не вызвала, а вот зеркало над столом понравилось. Выбрав момент, когда матушка с отцом, забыв про дочь, что-то громко обсуждали, она вскарабкалась на стул, со стула – на стол, чтобы посмотреть, что это за диковинка такая. И только притронулась к блестящей поверхности, как увидела, что с другой стороны к зеркалу прикасаются две девочки. Прасковья наклонилась к ним. Девочки повторили её движение, чуть не стукнувшись друг с дружкой лбами, и все рассмеялись.
– Что с тобой? Ты чего на стол залезла? – спросил Филипп рассеянно, а занятая разговором мама Таня даже внимания на неё не обратила.
– А-а-а, зеркало. Поиграй с ним немножко – я в детстве тоже здесь играл, только, смотри, аккуратно, чтобы не упасть, – предостерёг отец и отошёл.
Параска показала девочкам язык и слезла со стола. Немного позже она поняла, что в раме не одно зеркало, а два, расположенные друг к другу под углом – две тускло блестящие страницы развёрнутой книги, поэтому и отражений было тоже два. Сейчас же, горестно всхлипывая и тяжко вздыхая, Прасковья разглядывала опухшее от рыданий своё лицо, сокрушаясь, что никто не видит, как она безутешно терзается и страдает.
– Не выйду! – произнесла она вслух решительно. – И замуж не пойду! Лучше…
Что «лучше», она не договорила. Снова забившись в нервном припадке, строила планы на будущее, выбирая, уйти в монастырь, как сделала мамина младшая сестра, или дома оставаться – незамужней вековухой век коротать, но больше всего ей хотелось убежать сломя голову на самый дальний край земли, лишь бы знать, где находится этот край. И первое, и второе было настолько беспросветным и тоскливым, что Прасковья снова уткнулась тяжёлой головой в мокрый от слёз стол и от невыносимой жалости к себе самой безутешно зарыдала.
– Упрямая ты, доченька, вся в дедушку, в моего отца, как он решил, так и должно быть. Только ты на сей раз не спеши, как сделала два года назад, когда Семёну отказала. Всё обдумай сначала, повремени, не руби сгоряча по живому, авось сладится, слюбится, главное, не торопись. Сделаешь, как сердце подскажет – твою жизнь тебе жить, только, согласись, чужой человек ни в чем не виноват, будь добра, спустись к нему хотя бы немного поговорить.
– Не хочу с ним говорить, не буду! Даже видеть его не хочу! Я уже всё решила!
– Тебя никто ни к чему не принуждает, только не теряй рассудка, подумай прежде, что о тебе скажут люди. К тебе гость, дорогая, не к отцу, к тебе, моя милая, это ведь не трудно – выслушать доброго человека. Спеши не опоздать, чтобы судьбу свою потом не догонять.
– Сколько можно повторять – не выйду! Мне никто не нужен – ни Семён, ни этот, снова вы своё заладили, матушка! – вскочила Параска, вытирая подолом фартука заплаканные глаза. Она оглянулась в поисках мамы Тани, но в комнате никого не было.
«Ну вот, обиделась и ушла», – от этой мысли Прасковье не по себе стало, но в голове, на удивление, немного прояснилось, а на смену прежней обиде пришла злость. «Раз все так хотят, поговорю! Только пусть не обижаются! Лучше дома сидеть, в старых девах остаться! Вот сейчас! Сейчас я им всё выскажу! Всё, что думаю, выскажу, мало не покажется», – умывалась лихорадочно Параска, придумывая, что скажет отцу и этому, как говорил Ванечка, «женишку».
Торопливо спускаясь в потёмках по ступенькам узкой деревянной лестницы, Прасковья нечаянно оступилась и чуть было не упала, но кто-то вовремя поддержал её у самого подножья.
– Фёдор? – спросила раздражённо, невольно отстраняясь от своего старого знакомого. – Извини, не до тебя сейчас.
– Я тут подумал… – произнёс молодой человек на удивление неуверенно, но Параска прервала его.
– Потом расскажешь, что ты подумал. Некогда мне, поздней поговорим, как освобожусь немного, – даже не удивилась она, чего Фёдор оказался в их доме против ночи.
– Странно, разве мама тебе не рассказывала, что сегодня… – начал было отец, но и его не дослушав, Параска почти взвизгнула в истерике:
– Что – не рассказывала? Что – сегодня? Что без меня меня сосватали? Да, папа? Выкинуть из дому меня желаете? Что, мешаю я вам? Была бы матушка жива, она бы никогда такого не допустила!
– Ох, доченька! – раздалось испуганное.
Татьяна беспомощно опустилась на табуретку, взглянув растерянно на супруга, потом перевела вопрошающий взгляд на падчерицу.
– Ты о чём говоришь, доченька? Разве я тебя чем обидела? Разве я тебя не баловала? Разве когда к тебе не прислушалась или что наперекор сказала? За что мне кривда чёрная такая, неблагодарная? Видит Бог, такого я не заслужила к себе отношения.
– Но вы только что обещали мне выбор! Говорили, что решение за мной! Быстро же вы, мама Таня, передумали, зря я вам поверила, обманули вы меня, никак иначе не подумать, – не уступала девушка, продолжая упрямо стоять на своём.
Татьяна недоуменно пожала плечами, ничего не понимая, а Филипп, будто что-то сообразив, обнял Прасковью, крепко прижал к себе: