Когда звуки стихли, Алето первым вышел из комнаты, заваленной бумагами и пустыми чашками. Шагнув следом, Эйнар увидел, как слева на некроманта бросился полицейский – он был не в куртке, но нашивка на рубашке выдала принадлежность к Первому отделению.
Ворон ударил Алето под колено и предплечьем надавил на горло. Тот попытался схватить его, вывернуться. Вторая рука полицейского скользнула к поясу, где птицы носили оружие.
Мир тут же оделся в золото. Эйнар выставил указательные и средние пальцы на обеих ладонях, повел ими наискосок, касаясь нити за нитью, сжал кулаки. Колени подкосились, полицейский упал, прижав руки к левому боку. Отпрыгнув от него, Алето сумасшедшим взглядом уставился на Эйнара.
– Ты… – он не закончил.
Ладони еще были сжаты. Эйнар шагнул к упавшему – сердце ворона молчало. Он ведь просто пытался защитить Алето и их план. Руки затряслись. Мужчина был мертв. Невиновный.
– Почему мы не услышали его ритм?
Эйнар, не переставая смотреть на мертвеца, едва обратил внимание на вопрос Алето. Этого не могло произойти – не так быстро! Там, в груди, ведь билось живое, сильное сердце. Не за доли секунды же, не от одного жеста! Это всегда было сложнее, дольше. Всегда…
– Скажи мне, – с запалом начал Эйнар, – как его вернуть? Что для этого требуется?
Алето потянулся, уперев руки в поясницу. На лице сияла улыбка.
– Это кто у нас перепугался! – говорить шепотом явно стоило ему труда. – Неужели твой юбилейный? Дрожишь от радости?
Легкие сдавливало, и Эйнар положил руку на грудь. Как же глупо и предательски звучали в голове слова: «Я не хотел!» Хотел, не хотел – все случилось. И что, что от страха за другого – кому какое дело? Если даже собственная совесть теперь не просто взъелась, а ощерилась иглами и зарычала, превратившись в монстра?
– Помоги, Алето! Он ни в чем не виноват. Что мне нужно сделать, чтобы вернуть его?
Склонив голову набок, некромант улыбнулся, как выходящий на охоту хищник.
– Первое: ты стольких человек убил, а теперь раскаялся? На него твоего правосудия не хватило? Второе: что, готов сам стать некромантом? А в тюрьму себя тоже сам посадишь? Как раз далеко идти не надо. И третье: не боишься упустить момент и не спасти свою девку из-за ворона? – Алето вздохнул. – Я не могу, сколько же дерьма у тебя в голове! Самому не тошно?
Хотелось грязно ругаться, кричать и шептать молитвы одновременно. Вопросы Алето били точно в цель. Да, убивать тех, чье преступление было доказано, казалось правильным делом. Да, убить того, кто случайно встал на пути, будто бы было другим. Да! За все те мысли, за поступки хотелось сжечь самого себя. И, конечно, времени действительно не хватало, но оставить ворона Эйнар не мог – это оказалось последней каплей, и она заставила чашу треснуть.
Алето неожиданно смягчился:
– Я помогу, Эйнар, но только потому, что мы не должны оставлять следы. Надеюсь, ты не забудешь о том, что сделал. Даже если ты пытался помочь мне – это неважно.
– Да, это неважно, – повторил Эйнар, до боли заломив пальцы. – Скажи, что мне сделать?
Алето, закатив глаза так, что только белки остались видны, присел перед вороном.
– Иди, черт, времени больше не становится. Найди Рони и свою Алио, а я закончу здесь и спущусь.
– Спасибо. Будь осторожен.
– Себе это скажи, – буркнул Алето.
***
От полицейского невыносимо несло сигаретами – такие же курили надзиратели в Рицуме. Хотелось сбежать и уткнуться лицом в листву, в землю, лишь бы почувствовать что-то другое, но Алето оставался на месте. Повторяя пальцами узор вен и капилляров, пытаясь запустить сердце ворона, он не переставал ругаться на мир, проклинать Эйна, оскорблять всех вокруг, а затем делать это в двойном размере по отношению к себе.
Он же пошел за Эйнаром не только ради того, что спасти Рони, но и чтобы сбросить его с пьедестала. И вот тот оступился сам – убийство стало бы таким жирным пятном на совести, он бы мучился и мучился. А потом можно было бы через инспектора доказать вину Эйнара. И все, нет человека – есть только грязь под ногами, в которую превратили светлый образ лидера Ордена жизни.
Но почему-то Алето стоял на коленях перед вороном и разгонял его кровь, заставляя легкие сделать вдох. Хотелось думать, что это ради спасения собственной шкуры, им же ни к чему следить. Но ведь шкуру давно сняли и повесили на крючок, как трофей, спасать было нечего.
Ресницы ворона затрепетали, грудь поднялась и сразу опустилась – это, скорее, была судорога, а не настоящий вдох, сердце упорно не хотело биться вновь. Что, даже судьба намекала: оставь, этот поступок на совести Эйнара?
Однако Алето знал, что не сможет. Черт возьми, он соврал, сказав, что не жалеет Эйнара. Этот ублюдок был как переломанная игрушка, которой части тела поменяли местами и заставили ходить. Он прятал настоящие мысли за своими громкими словечками и только изредка бросал правду, но по ритму, по тому, как сердце то металось птицей, то почти замирало, Алето знал, как Эйнар напуган. Сердце всего говорило честнее разума, а его он умел читать, в отличие от мыслей.