Он снова встал за аналой и взял книгу. Она сразу открылась на нужной странице, пальцы ловко отмерили нужный объем, вспомнив, где находится прочитанная тысячу раз история. Попритихли и люди внизу, и церковники в зале. Алето чувствовал себя шарманщиком, так заворожившим толпу, что она перестала замечать обезьянку, обчищающую карманы. Впрочем, его собственную одежду обезьянка проверила первой, да и ручной она не была.
Алето едва смотрел на страницы и переворачивал их не глядя. Он рассказывал историю по памяти, вымеряя каждое слово, чтобы выбрать верный тон: начать про мятежный мир, возникший вопреки воле Лаара, громко, с напором, как делал Чезаре, и закончить про Эйна, защитившего мир ценой своих сил, с горящим взором и столь же огненными словами, как Эйнар.
Предложения уже казались такими же легкими и естественными, как дыхание. Эйн, Илио, Гидерио, Ригьедо, Атриана, Инея – каждому было место, Алето не забыл ни об одном из святых и прошел от истории бога и его соратников до первых беглецов Алеонте, уставших слушать свист плетей и сбежавших от рабства, крепостничества или бесправия. И что-то в этой чертовой истории даже понравилось Алето, он вдруг почувствовал себя ее частью – прошедшим тот же путь.
Некромант закрыл книгу и шагнул вперед, ближе к людям, жадно слушающим. Они ведь знали эти рассказы, но все равно купились, и он мог поклясться, что они бы и сердце свое ему отдали, чтобы дальше слушать чертовы истории.
– Знаете, мне не нравится святой Ригьедо. Пусть меня осудят, но я не вижу в нем ничего, что мне понятно и близко.
Позади опять зароптали, и опять ни один не посмел остановить его. Алето сделал глубокий вдох. Официальная часть подходила к концу, он не мог рассказывать истории Эйна и святых до бесконечности, хотя впервые хотел этого. Теперь требовалось говорить от себя, говорить до последнего, заменив привычные напутствия отчаянной попыткой задержать людей.
– Ригьедо не был беглецом. Он не оставил дом, как Инея или Гидерио, не оставил свои традиции, как Илио или Атриана. И тем более он не бежал от отца, чтобы подарить людям искру. Ригьедо не от чего было бежать: он всегда находился на своем месте и жил своей жизнью, поэтому я не могу его понять. Я, наоборот, часто начинал жить не так, как хочу, и вы, наверное, тоже. Сейчас нам снова пытаются дать чужую судьбу – судьбу мужчин-солдат и ждущих женщин.
Толпа поддерживающе закричала, но теплее от поддержки не стало – разве он говорил верные слова? Он должен был успокоить, дать надежду, как делала церковь Эйна, а не говорить, точно революционер, толкающий против короля.
Еще один вздох. Нужно заходить на новый виток, наматывать слова как на нитку, и тянуть, тянуть, тянуть, направляя к столам с едой, к местам, где выдавали одежду и лекарства, а потом назад, не позволяя ни одному уйти дальше соседних улиц.
– А чего мы хотим на самом деле? Нас называют городом беглецов, и это так и есть! Но не потому, что наши отцы, деды, прадеды, а может, мы сами, сбежали от хозяев, а из-за того, что мы бежим от неволи, от унижений, от боли, которые некоторые принимают за свою жизнь.
От вычурности слов захотелось плеваться, но толпа все слушала, будто не нуждалась в другом. Алето был готов многое отдать, лишь бы чертово зрение прояснилось, хотелось разглядеть, чего в лицах сейчас больше: внимания, веры, страсти, грусти, испуга, нетерпения? А может, всего и сразу?
– Я сам долго жил бок о бок с нищетой и унижениями, затем – с предательством, а еще – с ненавистью. И всегда – с болью. А потом я тоже стал беглецом. Я бежал из Рицума и от своих чертовых неправильных мыслей.
Алето открыто улыбнулся и развел руки в стороны, как бы выставляя себя напоказ. Толпа взорвалась криками, но куда громче звучал бешеный стук тысяч сердец. Это был нестройный хор, каждое будто хотело перекричать другое, и звуков стало так много, что они грозили свести с ума.
Чезаре сказал, что город поймет. Алето не верил, что тот сможет понять беглого некроманта, но это были слова, способные удержать. Других не осталось.
– Да, я из Рицума, – прокричал Алето во все горло и пальцами схватился за ворот рубашки, желая показать отметины, но пуговица не поддалась.
Позади послышалось шевеление. Резко обернувшись, он вскинул руку, сжатую в кулак. Церковники застыли на пороге балкона, топчась и переглядываясь. Алето знал, что это не страх перед ним: их было слишком много, чтобы противостоять им. Приказ Туньо был для них так важен? Или они отступили, потому что поняли, о чем он говорит?
Не разжимая кулак, Алето яростно продолжил:
– Меня осудили, когда мне было шестнадцать. А ведь прежде я служил церкви – и вот я снова на этом месте. Странно, да? – На лице на секунду появилась ухмылка, но кричать приходилось уже так громко, что продержать ее дольше не удалось. – Как я здесь оказался? Кто я? Идите на благотворительный базар, послушайте слова других, зайдите в храм на молитву, но вернитесь через час, и я отвечу.