– Да, в деле… – сделав паузу, коршун честно признался: – Тупик. Я не знаю, как найти доказательства вины хоть одного. Возможно, обе версии притянуты за уши? Я уже думал о том, чтобы взять Аманьесу за побег. Но делать это рано: если Амадо повязан с ним, то он затаится.
– А ты уже их обоих винишь? – Ремир присел на край стола, скрестив руки.
– Не знаю. Мне нужно время, но его нет.
– Ты сам решил, что времени нет.
Грей не ответил, Ремир молчал тоже, и тишину прерывало только настойчивое тиканье. Даже в коридоре сделалось тихо. Впрочем, в четыре всегда было тихо: коршуны разлетались по делам.
– Да останови ты свои часы! – не выдержал Ремир.
– Это был ты? – быстро спросил Грей.
– Что? – инспектор опешил.
– Год назад ты доложил банде магов, что мы собираемся арестовать их?
– Ты серьезно?! – Ремир с возмущенным видом встал.
Не та реакция. Он должен был ухмыльнуться или пошутить, коршун ведь даже важные вещи прикрывал улыбкой. Грей хорошо выучил поведение друга за пять лет совместной службы и знал, чего ждать. Этого не было.
Грей положил руку на часы.
– Ремир, как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, – протянул тот, помедлив несколько секунд.
– Почему твое сердце забилось сильнее, когда я заговорил о том деле?
– Да откуда я знаю! От жары, может? Грей, не дури. Ты же не хочешь сказать, что я?..
Теперь инспектор повернул часы циферблатом к Ремиру. Он начинал говорить с другом, как с преступником, будто доказательства уже есть – дело лишь за признанием.
– О плане знали только коршуны и грифы, которые должны были участвовать. Мы спорили из-за даты и времени, и его поменяли утром перед захватом. Грифов известили поздно, они не успели бы доложить. Значит, остаются коршуны. Я и еще десять человек. Возможно, мы кому-то проболтались? Например, я проболтался тебе. Нет, Ремир, пока я ничего не хочу сказать, но я прошу найти слова, чтобы мне по-прежнему ничего не хотелось сказать тебе.
Ремир молчал. Где его чертовы шутки!
– Грей. – Он был хмур и все плотнее скрещивал руки на груди. – Ты совсем спятил. Я знаю, то дело многого тебе стоило, но хватит уже, пора жить дальше. Ты же так и остался в той точке и не двигаешься вперед, но пытаешься дотянуться руками и до виновных в том деле, и до виновных в новом.
Грей сделал глубокий вдох. Он не умел разговаривать с близкими, совсем не умел. Выйдя из-за стола и встав рядом с Ремиром, коршун взял в руки часы и поднял на уровень лица.
– Пятнадцать минут. Я был у оша, и он кое-что рассказал. Пятнадцать минут, Ремир, скажи мне хоть что-нибудь, иначе я пойду к комиссару Гону, и мы поднимем это дело.
– Да у тебя мозги расплавились от жары! Чего ты от меня хочешь?
Грей помолчал, давая прислушаться к тиканью часов, затем тихо, так, чтобы пришлось напрячь слух, спросил:
– Скажи, это был ты? Ты сдал нас?
– Ты так решил из-за слов Амадо? Которого подозреваешь в убийствах?
– Скажи, это был ты? – тем же ровным, бесстрастным голосом переспросил Грей и подвинул пальцем стрелку, сдвигая на три минуты.
– Отлично, ты еще в допросную комнату меня отведи!
Грей сделал новую паузу, заполненную мерными движениями стрелки.
– Ремир, ты туда попадешь, если не ответишь мне. Скажи хоть что-нибудь, что выступит в противовес всем фактам.
– Да черт, каким фактам? Болтовня Амадо и оша – убийцы да бандита?
– Метод исключения. Ты ведь знаешь про него? – Грей сдвинул стрелку еще на минуту. – Скажи, это был ты?
Ремир уставился на коршуна, губы дрогнули, он выдавил:
– Да, я, – и опустил руки.
Грей потер грудь: легкие сжало и засаднило. Так просто. Всего несколько проклятых слов, будто сказано о том, кто съел чужой обед или не вышел на дежурство. А Грей ведь догадывался и так умело закрывал глаза. Правда лежала на поверхности, но он отказывался ее видеть. То дело забрало у него все, и лишиться еще и друга не хотелось. Но чертова судьба, как всегда, осталась верна своему любимому принципу: отнять то, что отдавать не хочется.
Перед глазами так ярко метались огненные всполохи, и шрамы на груди и спине заныли с новой силой. Хуже всего был женский крик, который не прекращался, преследуя даже во снах. Такой искореженной и перекосившейся жизнь стала из-за одного человека, продавшегося ради… За сколько?
– Ты? – переспросил Грей с какой-то безумной надеждой в голосе: послышалось же? А может, пошутил? Ремир ведь всегда любил шутить, а получалось из рук вон плохо.
– Я, Грей, да! Но… Прости. Я… Ты ведь знаешь, почему я так сделал. Мне нужны деньги, очень нужны.
Коршун медленно кивнул в ответ. Да, он знал, что происходило в жизни Ремира: его дочь родилась больной, семья постоянно нуждалась в деньгах, чтобы малышка жила. Но их не хватало, и Ремир никак не мог выбраться из круга: две работы, ссоры с женой, упреки и бесконечная надежда на чудо.
– И сколько стоила жизнь десяти человек?
– Грей, не надо, прошу! – Лицо Ремира исказилось, как от внезапной боли.
– Сколько?
– Жизнь моей дочери – вот сколько они стоили!
Грей не сводил пристального, прожигающего взгляда с Ремира, а часы все тикали, и тот, дернувшись, признался:
– Сто тысяч лено.