Даже меньше годовой зарплаты. Стоимость жизни превратилась в медяк.
Грею вспомнился облик маленький Ирани: дочь Ремира он видел всего однажды, но худющая девочка, которая не могла даже стоять, надолго осталась в его памяти. Потом, снова, перед глазами появились его офицеры, корчившиеся в огне, раздался женский крик, а тело отозвалось ноющей болью, будто кожа снова лопалась, и дым царапал легкие. Какое из этих воспоминаний сильнее? Кто из людей важнее?
Хотелось взвыть. Правых не было и не могло быть, и сколько ни суди, а совесть не прекратит скалиться, какое бы решение он ни принял.
– Во имя Эйна, Ремир! – взмолился Грей, сам не зная, что хочет сказать дальше. Он бы сейчас любого бога вспомнил и сотни молитв прочел, если бы это помогло что-то исправить, да хоть просто уяснить!
Он ведь так мечтал поймать того, кто сдал их – вот же, этот человек стоит напротив, Ремир признался. А еще назвал причину. И пусть она не оправдывала его, но ставила ужасный вопрос: как поступить с ним будет правильно? Доложить, начать дело, упрятать в тюрьму – обрести семью без кормильца на жизнь впроголодь. Промолчать – встать на одну сторону с продажным полицейским, позволив несправедливости случиться.
– Послушай, – начал Ремир, – это мучило меня весь год…
– Наверное, сильнее, чем меня? Вина ведь сильнее ожогов и уж точно сильнее понимания, что твои люди погибли. Да?
– Пойми, Грей! Я знаю, через что тебе пришлось пройти, но Ирани может умереть в любой день. Я купил ей немного времени. Она должна пожить.
– Все должны были пожить, – голос сделался хриплым.
– Разве ты не поступил бы так же, если бы от тебя зависела жизнь твоей жены или дочери?
Резко замахнувшись, Грей врезал Ремиру по челюсти. Он отклонился назад, уперевшись поясницей в стол и прижав руки к лицу.
– Надеюсь, я бы сумел остаться человеком. – Инспектор направился к выходу.
– Грей! – послышалось вслед. – Стоять, Горано! – гаркнул Ремир, как командовали комиссары, но коршун не остановился. А зачем останавливаться, о чем тут еще говорить?
Грей сбежал по лестнице, этаж за этажом, выскочил из башни и только там замер. Дрожащие пальцы нащупали пачку сигарет в кармане. Не его, а Ремира. Черт возьми, черт, черт! Торопливо чиркнув спичкой, коршун с наслаждением сделал затяжку и прикрыл глаза.
На улице было непривычно тихо, словно весь мир разом вымер. Лучше бы так и произошло, хотя бы на землях проклятого Алеонте! Умер отец, оставив растерянным мальчишкой, умерли его люди и даже друг умер – иного слова для него было не подобрать. Чертов город забрал всех и бросил в одиночестве, с грузом, который и так прежде пережимал легкие, а теперь напрочь лишил возможности дышать.
Бросив и затушив сигарету ботинком, Грей пошел по улице, старательно рассматривая все, только бы отогнать разгоряченные мысли.
Полицейская башня располагалась в новом квартале Алеонте, который резко отличался от величественной и массивной архитектуры остальной части города. Дома здесь упрямо тянулись к небу, в них было больше стекла, больше металла, они будто кричали: да, да, будущее за нами!
Эти улицы напоминали север, откуда приехал Грей, и сейчас вспоминать его хотелось с новой силой. Закрадывалась предательская мысль: может, уехать? Или вступить в армию, война ведь не заставит себя ждать, и дорога так и так поведет на север.
Новая часть Алеонте быстро сменилась старой. Улица Рамбле пересекала весь город и обычно была шумной и суетной, но сейчас по обе стороны едва стоял десяток людей. Пройдет еще несколько часов, для одних работа закончится, для других только начнется, и вновь улица наполнится шумом и суетой. Закричат разносчики, носильщики с руганью потащат грузы, полезут торговцы, расхваливая свой товар, загромыхают повозки и телеги, а может, распугивая шумом и вонью, появится паромобиль какого-нибудь аристократа, случайно оказавшегося в районе. Но пока было тихо, и это мгновение не хотелось отпускать.
Грей повернул на юг. Сначала ему казалось, он просто бредет по городу, чтобы отвлечься, но когда впереди появились высокие стены Южного храма, все стало ясно. Неужели опять проклятое чутье? Поняло, что ему нужно, и дало сигнал ногам? Как же глупо! Но, даже понимая это, Грей все равно прошел ворота, миновал огромный двор, залитый солнцем, заполненный людьми всех возрастов, цвета кожи, разного положения, и поднялся по ступеням.
Нет, правда, он вздумал выговориться? Этот вопрос просился сам собой, будто его задавал кто-то со стороны. Уйдя со службы в середине дня, сбежав от решения старого дела, нового? В церковь, богу которой он никогда не верил и лидера которой подозревал в убийствах? Спятил, точно спятил.