Одно лишь задело Эйнара: у Ремира оставались жена и дочь. Думая о них, он вспоминал самого себя пятнадцать лет назад: растерянного мальчика, родителей которого убили. Он остался один, одна должна была остаться дочь Госа, одни остались дети Кораны – список лишь начинался.
У каждой монеты две стороны, но равнозначными они уже не казались.
Расстояние до Ремира увеличилось, и Эйнар ускорил шаг. Он знал, что пора, но на этот раз сложить пальцы в нужном жесте было тяжело: казалось, он шел не за неизвестным полицейским, а за отпустившим убийцу его родителей.
Того человека звали Асай Дона, и он стал первым, чье сердце Эйнар сжал и уже не выпустил. Мысль, что это самый верный поступок, тогда была сродни раскату грома ясным днем и стала одним из драгоценнейших заветов, данных Альвардо. Названный отец помог завершить дело и отпустить память о родителях.
Но то было тогда.
Между Эйнаром и Ремиром оставалось не больше пятнадцати шагов, как вдруг коршун резко обернулся. Его рука легла на пояс, где полицейские носили револьверы и ножи в чехлах. Инспектор узнал стоявшего рядом, хоть тот и прятал лицо под капюшоном – это было видно по дрогнувшим губам, по расширившимся зрачкам. Ремир не успел достать оружие, как Эйнар уже переплел ладони.
Выставить указательные и средние пальцы, развести руки, затем резко вниз по косой – он хорошо знал порядок действий. Нити магии отозвались, повинуясь прикосновению, и сердечный ритм взлетел наверх. Коршун еще тянул руку к револьверу, но вторая инстинктивно легла на бок.
Сердце стучало все сильнее, будто пыталось вырваться из грудной клетки, и Эйнар чувствовал его так, словно это сердце отдали ему, и он сжимал его в руках. То ли со стоном, то ли с хрипом Ремир упал набок, но все пытался поднять голову и смотрел так упрямо, жадно хватаясь за остатки жизни. Эйнар сжал руку в кулак, и сердце, трепыхнувшись испуганной пичужкой, остановилось.
Он подошел к коршуну.
– Найди свет.
Еще один. Отец Гаста говорил, что для Алеонте это единственный возможный путь к справедливости, ведь ни полиции, ни судей не добудиться – они так умело закрывают глаза на преступления и отворачиваются от тех, кому нужна защита. Стоит взять грех на свою душу, чтобы облегчить страдания других.
Но мог ли сосуд оказаться переполнен?
Грей вглядывался с такой силой, что монотонный, учительский голос Истара не мог прорваться сквозь его мысли.
Голое тело лежало на холодном металлическом столе под безжалостно-белым светом ламп, руки были разведены в стороны. Мужчина казался ниже и стройнее, чем привык его видеть Грей. От плеч до пупка, пересекая грудную клетку, шел разрез. Кожу и мягкие ткани вывернули, будто шкаф распахнули, и внутрь так аккуратно положили легкие и сердце. Это был уже не человек – кусок мяса, разрезанный мясником.
Рядом на передвижном столе от большего к меньшему лежали скальпель, пинцет, ножницы, расширитель и пила для костей. Все это побывало внутри Ремира. Еще хуже, что его сердца «коснулись» руки убийцы, владеющего магией крови. Самым плохим было то, что нити связались в узел, но ценой этого стал друг, которого подставил Грей.
– Я не доставал мозг и органы брюшной полости, – продолжал Истар, и коршун не сдержался от того, чтобы скривить лицо и отвернуться. Врач равнодушно рассказывал: – Но внимательно изучил сердце. Достал, взвесил, измерил габариты, проверил желудочки и предсердия. Цвет тканей не изменился, границы четкие, соединения с другими органами без нарушений. Чуть сжато по краям и ничего больше.
«И ничего больше», – последние слова отозвались эхом. Это все про Ремира. Того, который предал, а еще того, который после себя оставил нуждающуюся в помощи семью. Про Ремира, который надоедал своей болтовней и шутками, всегда приходил раньше всех и раздавал советы. Который – это слово десятки раз повторялось в голове, отзываясь на все новые воспоминания. Уже не хотелось судить, был коршун другом или предателем – только засадить убийцу в тюрьму.
Грей положил ладони на стол. Он ведь такой дурак, даже, скорее, самый огромный в мире идиот.
Итак. Эйнар Амадо подозревает, что человек по другую сторону стекла беспокоится не просто так. Затем к нему приходит тот же коршун и признается, что узнал, кто его предал, церковник слышит «Ремир». Он ищет и убивает. Так все было, да, ну?
Черт, черт! Черт возьми – это уже больше напоминало просьбу, а не проклятье.
Во имя Эйна и всех других богов, как он сразу не узнал голос? Не до вслушивания было, конечно! Жалкое оправдание собственной глупости.
Грей на выдохе провел рукой по лицу. Хватит. Так он сойдет с ума быстрее, чем доберется до правды. Все ведь стало ясно: виновны и Амадо, и Аманьеса, каждый в своем. Довольно переставлять фигуры на доске, пытаясь найти выигрышную комбинацию, надо арестовать обоих и узнать правду. Грей был готов поклясться, что пока эти двое в камере, в Алеонте будет покой. Жаль только, что о своем спокойствии уже не стоит мечтать: он отдал его на растерзание тому же убийце.